Потеря

У меня не было сил. Ни на бой, ни на бегство. Мое могущество, обычно бьющее через край, было сковано невидимыми цепями острова. Я была просто женщиной. Беременной женщиной на краю света. — Уходите, — прошептала я, и голос мой сорвался. — Я не представляю для вас угрозы. — Ты сама по себе — угроза, — ответил другой ангел, его крылья нервно вздрогнули. — Дичь, которую нужно прижать. Они двинулись ко мне. Медленно, наслаждаясь моей беспомощностью. Я отступила на шаг, камешек под ногой сорвался в пропасть. Позади была только бездна Один из них, самый молодой, с пылающими глазами, схватил меня за руку. Его прикосновение жгло, как раскаленное железо. Инстинкт, древний и яростный, проснулся где-то в глубине, под слоями слабости и страха. Я не думала. Я рванулась, мои ногти, короткие и человеческие, впились в его запястье. Не сила — только отчаянное, животное усилие. Раздался короткий, больше удивленный, чем болезненный, крик. На идеально белой коже ангела проступила тонкая красная линия. Капли крови, темной и густой, упали на серый камень. Рана. Пусть крошечная. Пусть ничего не значащая. Но она была. Я смогла. В этом моменте отнимающем все, я оставила на нем свою отметину. Ярость, которую вызвал этот маленький знак неповиновения, была чудовищной. Молодой ангел взревел, а его товарищи перешли от насмешек к ярости. — Дерзкая тварь! Удар пришелся в живот. Мир померк. Боль, острая, разрывающая, пронзила меня насквозь. Я не закричала. Воздух покинул мои легкие, не оставив даже на это сил. Второй удар обрушился на лицо. Третий — на ребра. Я слышала глухой, влажный хруст внутри себя. Я упала, а они продолжали бить меня ногами. Пух с их крыльев смешивался с пылью и ее кровью. Они не собирались убивать. Это было ясно. Убийство было бы милосердием. Они хотели сломать. Унизить. Стереть в порошок ее гордость, ее последнюю попытку сопротивления. И они смогли жто сделать. Когда они остановились, я лежала неподвижно. Каждый вздох давался ценой невыносимой боли. Я пыталась пошевелить пальцем — и не могла. Попыталась моргнуть — веки были тяжелыми, и неподвижными. Я могла только смотреть. Смотреть в серое небо и чувствовать, как жизнь медленно сочится из меня сквозь разбитую оболочку. Ангелы, удовлетворенные, перешептывались. Тот, кого я ранила, с ненавистью смотрел на свою царапину, уже начавшую затягиваться. — Это место больше не безопасно, — произнес один из них, и его слова прозвучали для меня приговором. — Осквернено. Они расправили крылья. Ветер от их взмахов принес мне запах крови и холодной чистоты. И они улетели, оставив меня умирать в одиночестве. Осознание пришло не сразу. Оно пробилось сквозь туман боли и страха. Они ушли. Но они знали, где я. Они могли вернуться. Или послать других. Цитадель… Мальбонте... Друзья... Мысли о них были единственным, что согревало в леденящем холоде надвигающегося шока. «Двигайся, — приказала я себе. — Встань. Уползи». Но мое тело не слушалось. Оно было грубой, безжизненной массой, пригвожденной к скале. Я лежала. Часы? Дни? Недели? Время потеряло смысл. Оно измерялось только сменой дня и ночи, редкими каплями дождя, которые падали мне на лицо, и постоянной, ноющей болью, которая стала ее единственным спутником. Я впадала в забытье и снова просыпалась от кошмаров, в которых темные фигуры с крыльями снова и снова наносили удары, а я не могла пошевельнуться, чтобы защитить свой живот, защитить его. Я шептала его имя, имя, которое придумала для нерожденного сына, имя, которое было ее талисманом против отчаяния. —Люмен... Мой мир сузился до размера тела, которое я не могла контролировать, и до растущего, леденящего ужаса, что что-то внутри меня… затихло. Та энергия, тот маленький огонек, который я чувствовала все эти месяцы, казался таким далеким и слабым. Я уже почти перестала надеяться, почти смирилась с тем, что ее кости станут частью этого острова, когда услышала шаги. Быстрые. Тяжелые. И потом голос. Голос, который она знала с самого первого мига своего существования. Голос, который пел ей колыбельные, который утешал после кошмаров, который мог быть твердым, как сталь, и нежным, как шелк. — Вики! Что ты сдклась делаешь?! Это была Ребекка. Ее мама. В ее голосе был ужас Я попыталась повернуть голову. Не получилось. Я только слабо хрипнула. "Мне помогут" И потом рядом со мной упала на колени Ребекка. Ее руки, сильные и нежные, коснулись моего лица, моих волос. — Вики, что с тобой сделали?— Винчесто! И тут появился он. Винчесто. Он замер на месте, увидев ее. Его лицо, обычно суровое и собранное, исказилось гримасой такой первобытной ярости и боли, что, увидь ее кто-либо из его врагов, они бы бежали без оглядки. Он не сказал ни слова. Он снял свой плащ, огромный и тяжелый, и осторожно, с невероятной для его мощи нежностью, завернул ее в него, как в кокон. Его руки, привыкшие сжимать рукоять меча, подхватили ее с такой бережностью, будто она была хрустальной. — Держись— его голос был низким и хриплым от сдерживаемых эмоций. В его объятиях, в запахе его плаща, смешанном с запахом железа и пыли Цитадели, я наконец позволила себе потерять сознание. Я была в безопасности. Очнулась я уже в белой палате Цитадели. Свет был мягким, воздух пах антисептиком и травами. Боль все еще была там, но теперь она была приглушена, далекой и управляемой. Рядом с кроватью, не выпуская моей руки из своей, сидела Ребекка. Ее глаза были красными от усталости, видно прошло не мало времени, чтот они искали меня. но в них светилась надежда. Винчесто стоял у окна, спиной к ним, но по напряженным плечам я видела, как он волнуется. Дни слились в череду процедур, отваров, которые теперь, за пределами острова, снова работали. Кости срастались, раны затягивались. Сила по капле возвращалась в мое тело. Но что-то внутри меня оставалось разбитым. Та тихая радость, что жила во мне до нападения, угасла, оставив после себя пустоту и тихий, неумолимый страх. Я боялась спросить. Боялась подтвердить свои худшие подозрения. И вот настал день, когда в палату вошел главный врач, его лицо было серьезным и печальным. Он осмотрел ее, просветил магическим кристаллом, долго молча изучал результаты. Ребекка и Винчесто стояли рядом, образуя живой щит между ней и миром. — Ну что? — прорычал Винчесто, не в силах выносить неопределенность. Врач вздохнул и отложил кристалл. Он посмотрел прямо на Вики, и в его взгляде была бездна сожалений. — Физически ты восстанавливаешься хорошо, Вики. Твоя бессмертная природа берет верх. Но… — он замолкает, подбирая слова, которые все равно будут резать, как нож. — Твое тело пережило слишком сильный шок. Травмы были… обширными. Он снова замолкает, и в тишине палаты слышно лишь мое прерывистое дыхание. — Я сожалею — тихо говорит он. — Ты потеряла ребенка. Слова повисли в воздухе, тяжелые и безжизненные, как камни. Они не прозвучали как гром. Они прозвучали как приговор, который она уже давно знала наизусть, но все равно надеялась, что услышит иное. Я не закричала. Не заплакала. Я просто закрыла глаза. Мир сузился до этой одной, невыносимой истины. Маленький огонек, ее талисман против тьмы на острове, ее мечта, ее сын… погас. Ребекка громко вздохнула и посмотрела с сожалением на меня. Она не знала. Никто не знал о ребенке. Сам Винчесто не двигался, стоя как истукан, но его рука сжала плечо мамы так, что кости хрустнули. В его глазах бушевала буря — ярость, горе, беспомощность. Я не видела этого. я отвернулась к стене, в пустоту, где не было ни боли, ни надежды, ни света. Только тихий, всепоглощающий звон небытия в ушах и ледяная пустота внутри, на месте того, где когда-то билось второе сердце. Дверь не открыли ее взломали. Не успев повернуть голову, я услышала его. Мальбонте.