Горькая правда

Он ворвался внутрь, как ураган, как торнадо, сметающее всё на своём пути. Мальбонте. Воздух в комнате мгновенно сжался, наполнившись напряжённой, почти осязаемой энергией его ярости и страха. Его крылья, огромные и тёмные, не убрались до конца, задевали косяк, осыпая на пол мелкие обломки штукатурки. Его глаза, пылающие алым огнём, метнулись по комнате и мгновенно нашли меня. — Вики! Он произнёс моё имя не как приветствие, а как выдох, как стон, как единственную точку опоры в рушащемся мире. Он не видел ни Ребекку, ни Винчесто. Только меня. Бледную, лежащую в этой стерильной больничной койке. Он был возле меня за долю секунды, оттеснив всех. Его руки, сильные и уверенные, дрожали. Он склонился надо мной, его дыхание обжигало кожу. — Где ты была? — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости. Он парил над ней, осматривая каждую царапину, каждый синяк, каждую повязку. Его пальцы, обычно такие жёсткие и требовательные, едва касались её щеки, словно боялись причинить ещё больше боли. — Кто? Скажи мне, кто это сделал, и я сотру их в порошок! В этот момент я увидела, как моя мама, Ребекка, резким движением схватила за рукав врача, который замер в нерешительности у выхода. Она привлекла его так близко, что их головы почти соприкоснулись, и прошептала что-то яростное и быстрое. Я не разобрала слов, но смысл был ясен как день: «Молчи. Ни слова о ребёнке». Врач, бледный, как его халат, лишь испуганно закивал. Мальбонте, тем временем, выпрямился. Его взгляд скользнул по Винчесто, в котором чувствовалась готовая взорваться буря, и по Ребекке, пытавшейся принять безмятежное выражение лица. — Она не останется здесь, — заявил он, и в его голосе не было места возражениям. Это был приговор. — Цитадель доказала свою неспособность её защитить. Она будет восстанавливаться у меня. Под моим присмотром. Он говорил твёрдо, властно, но я, лежа так близко, видела мельчайшие детали, которые выдавали его с головой. Я видела, как нервно пульсирует жилка на его виске. Как сжаты его кулаки, что белизной костей проступали сквозь кожу. Как тень неподдельного, животного страха мелькнула в его глазах, когда он снова взглянул на мои перебинтованные руки. Он старался изо всех сил не показывать свою слабость, свою уязвимость, но для меня она была очевидна. Он боялся. Боялся потерять меня. Врач, воспользовавшись моментом, пробормотал что-то успокаивающее. «Повреждения серьёзные, но… но с ней всё хорошо. Восстановление… пройшло успешно». Он лгал. Лгал так прозрачно, что это было почти оскорбительно. Но Мальбонте, ослеплённый собственным волнением, лишь кивнул, приняв эту ложь за чистую монету. Он даже не взглянул больше на моих родителей. Он просто, с той же невероятной, пугающей и трогательной одновременно нежностью, завернул меня в одеяло, подхватил на руки, прижал к своей груди. Я уткнулась лицом в его кожу, в знакомый, горьковатый запах дыма, тёмной магии и чего-то неуловимого, что было просто… им. И в этот миг, несмотря на всю боль, на всю пустоту, мне показалось, что я смогу снова дышать. — Я заберу её, — бросил он Винчесто через плечо. И это не было просьбой. Это был факт. Винчесто не сказал ни слова. Он лишь молча смотрел нам вслед, и в его взгляде я прочитала не протест, а… понимание? Согласие? Или просто собственную, всепоглощающую боль? Мальбонте не полетел. Он понёс меня по коридорам Цитадели, и его шаги были тяжёлыми и быстрыми. Он не говорил ни слова, пока мы не оказались за дверями его покоев. Он переступил порог, и дверь с грохотом захлопнулась за нами, отсекая внешний мир. Его апартаменты были такими, какими я их помнила: мрачные, величественные, наполненные полумраком и тихим шепотом теней. Он отнёс меня в спальню, уложил на огромную кровать, застеленную чёрным шёлком, и отступил на шаг. И тут с него слетела вся напускная холодность. — о Шепфа,Вики! — его голос грохнул, заставляя содрогнуться даже воздух. Он схватился за спинку кресла, и древнее дерево затрещало под его пальцами. — Как ты могла быть такой безрассудной? Улететь одной! На этот остров! Зная, что что он высасывает силы! Ты думала о чём-нибудь вообще?! Он метался по комнате, его крылья вздымались за его спиной, отбрасывая на стены огромные, трепетные тени. — Я мог потерять тебя! — это вырвалось у него не криком, а каким-то сдавленным, хриплым стоном. Он снова подошёл к кровати, опустился перед ней на колени, схватил мою руку. — Прости. Прости, что кричу. Я… Когда я узнал, что тебя нет, когда почувствовал, что наша связь оборвалась на том острове… — он не договорил, просто сидел, тяжело дыша, прижимая мою ладонь к своей горячей коже. Потом его гнев сменился чем-то другим. Беспомощностью. Он поднял на меня глаза, и в них плясали отблески того самого, настоящего страха. — Не делай так больше. Никогда. Он говорил, изливая всё, что копилось в нём все эти дни. Все эти долгие, мучительные дни, что я пролежала на острове. Он ругал меня, потом снова просил прощения, его слова путались, эмоции сменяли одна другую с головокружительной скоростью. Он был не владыкой тьмы, не могущественным полубогом, а просто мужчиной, который чуть не потерял самое дорогое. И затем, почти неосознанно, его рука опустилась на мою. Он положил свою ладонь мне на живот, поверх одеяла. Его прикосновение было невесомым, полным благоговейной нежности. — Я так боялся за вас обоих, — прошептал он, и его голос вдруг стал тихим, почти срывающимся. Он смотрел на свою руку на моём животе, и в его глазах зажёгся тот самый огонёк, который когда-то горел и во мне. Надежда. Будущее. — Нашего сына. Я чувствовал его, его энергию, такую маленькую, но такую живую. А потом всё исчезло. Но теперь… теперь вы в безопасности. Я никому не позволю причинить вам вред. Никогда. Его слова вонзились в моё сердце, как отточенные кинжалы. Каждое «наш», каждое «сын», каждое «вы» — было новой каплей яда в открытую рану. Я чувствовала тепло его руки сквозь ткань, и это тепло было ложью. Оно согревало лишь пустоту, могилу, в которой лежали все наши общие мечты. Я не смогла вымолвить ни слова. Горло сжалось так, что нельзя было дышать. Я лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых, должно быть, читался весь мой ужас. Но он принял этот ужас за отголоски пережитого кошмара. Он не стал настаивать на разговоре. Всю оставшуюся часть вечера он пытался заботиться обо мне. Принёс еду. Укутывал меня в самые мягкие одеяла. Говорил со мной тихим, успокаивающим голосом, рассказывая о чём-то незначительном, пытаясь вернуть меня в реальность. Он дарил мне свою нежность, ту, которую так редко позволял себе показывать. Он скучал. И он пытался за один вечер наверстать всё упущенное время. Но когда ночь окончательно вступила в свои права, он поцеловал меня в лоб. — Спи, — сказал он. — Я буду рядом. Но он не лёг рядом. Он не стал спать. Он отодвинул кресло в угол, в самую тень, сел в него и уставился на кровать в которой лежала я. Он сидел не двигаясь, его силуэт был напряжён и готов к бою. Он охранял мой сон. Охранял нас, как он думал. Меня и того, кого уже не было. А я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, который здесь был не белым и безразличным, а тёмным, как мои мысли. Как сказать ему? Как произнести эти слова? «Ребёнка нет». Я знала его. Знала его ярость, его жажду мести. Если он узнает правду, он не просто убьёт тех ангелов. Он сожжёт небеса. Он перевернёт все миры, устроит такую бойню, по сравнению с которой все его прошлые войны покажутся детской забавой. Он уничтожит всё и вся на своём пути. И его уничтожат в ответ. Сказать ему — значит подписать ему смертный приговор. Молчать — значит жить с этой ужасающей ложью каждый день, видя, как он ладонью гладит несуществующее будущее на моём животе. Утро пришло серое и безрадостное. Мальбонте ещё не вернулся — он ушёл на рассвете, пробормотав что-то о том, что нужно проверить периметр. Я лежала в тишине, и эта тишина была моим единственным спутником, пока дверь не открылась без стука. В комнату вошёл Винчесто. Он выглядел уставшим, его обычно безупречная форма была слегка помята. — Дочка, — его голос был грубым, но в нём слышались нотки чего-то неуверенного, почти мягкого. — Папа, — мой собственный голос прозвучал хрипло и тихо. — Ты не с ними? — Большая часть Цитадели улетела на задание. Отработка данных — он махнул рукой, словно отмахиваясь от формальностей. — Я остался. Присматривать Он подошёл к кровати, сел на край. Его присутствие было твёрдым и надёжным, как скала. Мы молчали несколько минут. Он не пытался меня утешить пустыми словами. Он просто был рядом. И тогда я не выдержала. Вопрос, который терзал меня всю ночь, вырвался наружу. — Папа… как мне ему сказать? Я не уточняла, о чём речь. Он понял без слов. Его лицо стало ещё суровее. — Это вопрос времени, Вики, — ответил он, глядя куда-то в пространство перед собой. — Правду нельзя скрывать вечно. Особенно такую. Чем дольше будешь молчать, тем больнее будет рана, когда она всё же откроется. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела не командира, а отца. Уставшего, израненного горем отца, который хочет защитить свою дочь, но не знает как. — Он имеет право знать. Как бы тяжело это ни было. И ты должна быть готова к последствиям. Он не стал говорить больше. Он оставил меня наедине с его словами. «Вопрос времени». «Последствия». От этих слов становилось ещё страшнее. Вечером вернулся Мальбонте. Он вошёл в комнату, и я сразу почувствовала — с ним что-то не так. Он не смотрел на меня. Его движения были резкими, отрывистыми. Он был не просто зол. Он был… ярок. От него исходила волна такой сконцентрированной, леденящей ярости, что воздух в комнате стал густым и тяжёлым. — Всё спокойно, — бросил он, и его голос был низким, как рычание зверя в клетке. — Никаких угроз. Он подошёл к кровати, посмотрел на меня. Его глаза были не алыми, а почти чёрными, бездонными, полными какой-то внутренней бури. Он хотел спать — это было видно по тёмным кругам под глазами, по лёгкой дрожи в руках. Но он не лёг. Он снова отодвинул то самое кресло в угол. Уселся. Скрестил руки на груди. И уставился в пространство перед собой, не мигая. Он снова охранял мой сон. Но на этот раз его охрана была иной. Она была не просто защитой. Она была… ожиданием. Приговором. Я не понимала, что произошло. Что вызвало такую перемену? Я боялась спросить. Я закрыла глаза, притворяясь спящей, и чувствовала на себе тяжесть его взгляда. Он сидел так всю ночь. Неподвижный, как статуя, излучающая смерть. Утро снова пришло. Он не сдвинулся с места. Солнечные лучи пробились сквозь витражное окно, раскрасив пол цветными бликами, но не смогли рассеять мрак, что исходил от него. И тут в дверь постучали. Тихо, почти подобострастно. Мальбонте даже не пошевелился. — Войди, — прорычал он. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова одного из его прислужников, низшего демона с испуганными глазами. — Владыка… вас беспокоят. Нужна срочная проверка на восточном рубеже.— мальбонте вышел но остался стоять за дверью. Так что я слышала о чем они говорят —И… насчёт вчерашнего разговора… — демон замялся, бросая пугливый взгляд на дверь, за которой была я. — Говори, — голос Мальбонте был обезличенным и холодным, как сталь. — Тот… тот разговор, что вы приказали проконтролировать… между госпажой и Винчесто… — демон проглотил комок в гору. — Я… я всё слышал. Они говорили о… о ребёнке. Госпожа спросила, как вам сказать… а Винчесто ответил… что это вопрос времени… потому что… потому что ребёнка… уже нет. Его не стало после того нападения. В коредоре повисла тишина. Не просто тишина, а полное, абсолютное отсутствие звука, будто самая материя мира замерла в ужасе. Я открыла глаза и увидела, как дверь закрылась уже внутри, спина Мальбонте, обращённая ко мне, застыла, превратившись в каменный изваяние. Мальбонте не обернулся. Он стоял ко мне спиной, и всё его тело было напряжено до предела. Я видела, как сжались его кулаки. Как тень его крыльев на стене стала больше, темнее, приобрела чёткие, угрожающие очертания. Он знал. Он всё знал. И в этой леденящей тишине, в напряжении его спины, в сжатых кулаках я читала не просто гнев. Я читала боль, предательство, и ту самую ярость, что способна уничтожить миры. И самое страшное было не в этом. Самое страшное было в осознании того, что отсюда, с этой секунды, начинается что-то непоправимое. И я, лежащая на этой кровати, была не просто свидетельницей, а причиной грядущей бури, что должна была вот-вот обрушиться на всех нас, и остановить которую было уже не в моих силах.