Приговор

Я лежала, не смея дышать, чувствуя, как каждый мускул в его теле напряжён до предела. Я ждала взрыва. Ждала, что он развернётся, и комната содрогнётся от его рёва, что мебель превратится в щепки, а стены — в пыль. Я ждала бури, которая соответствовала бы той боли, что сейчас, я знала, разрывала его изнутри. Но взрыва не последовало. Он медленно, очень медленно повернулся. И я увидела его лицо. Не искажённое яростью, а… пустое. Словно кто-то выжег изнутри всё, что делало его живым. Его глаза, обычно пылающие алым огнём, были тусклыми, почти серыми. Он смотрел на меня, но не видел. Он видел то, что только что услышал. Приговор. Он сделал шаг к кровати. Потом другой. Его движения были механическими, лишёнными привычной мощи и грации. Он казался… хрупким. Это слово никогда не приходило мне на ум в связи с ним, но сейчас оно было единственно верным. Он опустился на колени у края кровати. Его руки, такие сильные, способные сокрушать миры, беспомощно лежали на коленях и… дрожали. Он смотрел на мой живот, прикрытый одеялом, словно пытался силой воли, магией, чем угодно — вернуть то, что было украдено. — Вики… — его голос. Боги, его голос. Он был тихим, сдавленным, и в нём слышалась дрожь, которую он не в силах был скрыть. Это был не голос бессмертного. Это был голос сломленного мужчины. — Прошу… расскажи мне. Всё. Что случилось на острове? Я должен услышать это от тебя. Он просил. Он не требовал, не приказывал. Он умолял. И в этом была такая бездна отчаяния, что моё собственное горло сжалось от слёз. Он не верил. Его разум отказывался принимать услышанное. Он цеплялся за последнюю соломинку, надеясь, что всё это — страшное недоразумение. Я медленно села, опираясь на подушки. Каждое движение всё ещё отзывалось болью в рёбрах, но сейчас эта боль была ничто по сравнению с тем, что творилось у меня в душе. Я смотрела на его склонённую голову, на его пальцы, впившиеся в материал его брюк, и поняла, что больше молчать нельзя. Он заслужил правду. Как бы горька она ни была. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, предательски горячо ползя по щекам. И я начала говорить. Голос мой сначала был шёпотом, но постепенно набирал силу, хотя и прерывался от слёз. Я рассказала ему всё. О том, как стояла на краю острова, чувствуя, как наш ребёнок шевелится внутри, как я мечтала о том дне, когда мы вернёмся, и я смогу положить его руку на мой живот и сказать: «Вот он. Наш сын». Я рассказала о ветре, о чувстве странного покоя, которое сменилось леденящим ужасом, когда они появились. Я описала ангелов. Их холодные, безжалостные лица. Их слова. Их насмешки. Я рассказала о своей беспомощности, о том, как остров высасывал из меня силы, оставляя лишь хрупкую человеческую оболочку. Я рассказала о том, как один из них схватил меня, и как инстинкт, дикий и яростный, заставил меня вонзить в него ногти. О той крошечной царапине, которая привела их в такую ярость. И потом… потом я добралась до самого страшного. До того, что до сих пор приходило ко мне в кошмарах. — Они… они начали бить меня, — прошептала я, и голос мой снова сорвался. Я закрыла глаза, снова видя эти тени, нависшие надо мной. — Они били ногами. В живот. Они знали… они чувствовали, что я беременна. Они хотели не просто покалечить меня. Они хотели уничтожить всё. Я чувствовала, как с каждым моим словом напряжение в Мальбонте нарастало. Он не двигался, но воздух вокруг него сгущался, наполняясь немой, сконцентрированной яростью. Его дрожь не прекращалась. — Я пыталась… я пыталась свернуться, защитить его… защитить нашего сына… — рыдание вырвалось из моей груди, и я не смогла его сдержать. — Но у меня не было сил! Они просто… они не останавливались! А я лежала и не могла пошевелиться… и чувствовала… чувствовала, как внутри всё обрывается… Как гаснет тот маленький огонёк, который я так любила… Он просто… перестал существовать. Я расплакалась по-настоящему. Всё, что я копила в себе все эти дни — боль, ужас, чувство вины, горе — вырвалось наружу. Я рыдала, и слёзы текли по моему лицу, падая на одеяло тёмными пятнами. — Они улетели, оставив меня там умирать. А я… я лежала и понимала, что он мёртв. Наш сын мёртв. И это… это была самая страшная боль. Хуже всех их ударов. Хуже всего на свете. Я закончила. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только моими прерывистыми всхлипами. Я не смотрела на Мальбонте. Боялась увидеть в его глазах подтверждение того, что наш мир рухнул окончательно. И тогда я почувствовала его прикосновение. Он медленно поднял руку и положил свою ладонь мне на щёку. Его пальцы были холодными. Он осторожно, почти с благоговением, провёл большим пальцем по моим мокрым от слёз щекам. — Вики… — его голос прозвучал прямо над моим ухом. Он поднялся с колен и сел на край кровати, притянув меня к себе. — Прости меня. Прости, что не был там. Прости, что не защитил тебя. Защитил вас обоих. Он прижал меня к своей груди, и я почувствовала, как сильно бьётся его сердце. Оно колотилось, как птица в клетке, бешено и отчаянно. Он обнимал меня так крепко, словно боялся, что я исчезну, рассыплюсь в прах. — Ты не виновата, — прошептал он, и его губы коснулись моих волос. — Слышишь меня? Ты не виновата. Ты была сильной. Ты боролась. Ты сделала всё, что могла. Это... Он не договорил. Его голос сорвался. Он просто держал меня, и я чувствовала, как его собственное тело начинает содрогаться. Он пытался сдержаться, я понимала это. Он всегда был скалой, опорой, тем, кто не показывает своих слабостей. Но сейчас… сейчас что-то внутри него было сломано. Надломлено окончательно. И тогда я увидела это. Из-под его сомкнутых ресниц, по его щеке, по идеально очерченной скуле, скатилась слеза. Одна-единственная. Она была чистой, прозрачной, и она оставила после себя мокрый след на его бледной коже. Он не всхлипывал, не рыдал. Он просто плакал. Беззвучно. И в этом безмолвном горе была такая мощь, такая вселенская скорбь, что моё собственное сердце готово было разорваться от боли за него. Величайшее из могущественных бессмертных… заплакало. Он был человеком. Мужчиной, который только что потерял своего нерождённого сына. И в этой слезе было больше силы, чем во всех его битвах, и больше боли, чем во всех ранах, которые он когда-либо получал. Он не отпускал меня всю ночь. Мы не спали. Мы просто лежали в обнимку в его огромной кровати. Он прижимал меня к себе, его руки обнимали меня, его крылья окутывали нас обоих, словно пытаясь создать последний оплот безопасности в мире, который вдруг стал враждебным и жестоким. Я чувствовала каждое его дыхание, каждое биение его сердца. Иногда его объятия становились почти болезненно тесными, словно он в последний раз пытался защитить то, что уже нельзя было защитить. Я лежала, прижавшись щекой к его груди, и слушала, как он борется со своими демонами. Иногда по его телу пробегала судорога, иногда он глухо стонал, закусывая губу, чтобы не издать звука. Он переживал своё горе молча, внутри себя, но я-то чувствовала его. Оно было живым, тёмным существом, которое разрывало его на части. Прошли дни. Не дни, а какая-то серая, безвременная масса. Мальбонте не покидал своих покоев. Он не появлялся на советах, не отдавал приказов, не интересовался донесениями разведки. Цитадель замерла в недоумённом ожидании. Его империя тьмы, всегда такая отлаженная, начала давать сбои, но ему было всё равно. Он почти не говорил. Он сидел у окна, глядя в никуда, или лежал рядом со мной, просто глядя в потолок. Силы постепенно возвращались ко мне, раны заживали, но рана на его душе, казалось, только кровоточила сильнее. Он почти не ел. Не спал. Под его глазами залегли тёмные, почти черные синяки, говорящие о бессонных ночах. Его кожа потеряла здоровый оттенок, став бледной и почти прозрачной. Он был «никакой». Тень самого себя. Тело здесь, но душа… душа улетела в тот день, когда он узнал правду, и не вернулась. Я пыталась до него достучаться. Говорила с ним, брала его за руку, пыталась хоть как-то вернуть его к жизни. Иногда он отзывался. Кивал. Гладил мою руку. Однажды даже попытался улыбнуться, но это вышло у него так мучительно, что было бы лучше, если бы он этого не делал. В его глазах я видела не только горе. Я видела ту самую ярость, которую он так тщательно пытался скрыть от меня. Она тлела в глубине его зрачков, холодная, безжалостная, накапливающаяся с каждым часом. Это была не слепая ярость. Это была холодная, расчётливая решимость. И это пугало меня больше всего. Прошла неделя. Ровно семь дней с того утра, когда он узнал правду. Я проснулась от ощущения пустоты в постели. Рядом со мной никого не было. Я села, сердце бешено заколотилось. «Мальбонте?» Комната была пуста. Его плащ, который он сбросил на кресло в первую ночь, исчез. Я вскочила, всё ещё слабая, но подгоняемая паникой, и выбежала в гостиную. Никого. В его кабинете — тоже. Я металась по покоям, пока не наткнулась на одного из его демонов-прислужников. — Где Мальбонте? — выпалила я, хватая его за рукав. Демон испуганно отпрянул, его глаза бегали. — Я… я не знаю, госпожа. Он… он ушёл на рассвете. Ничего не сказал. Я побежала дальше. Я спрашивала всех, кого встречала — стражу, слуг, бессмертных из его свиты. Ответ был один и тот же. Все либо переводили тему, глядя куда-то в сторону, либо просто молча отворачивались и уходили. Мне лгали. Все как один. Они знали, но не говорили. Они боялись. Боялись его гнева? Или боялись того, что он задумал? И тогда, в отчаянии, я ворвалась в зал военных советов. Там было пусто, но на огромном столе из чёрного дерева лежала развёрнутая карта. На ней, в самом центре одного из небесных царств, был брошен кинжал. Он впился в карту точно в то место, которое я узнала. Владения Шефаламума. И всё встало на свои места. Ледяная волна прокатилась по моему телу. Он не смирился. Он не оплакивал. Он готовился. Один из старейших бессмертных, советник, которого я считала почти другом, стоял в тени и смотрел на меня с бездной жалости в глазах. — Он улетел, дитя, — тихо произнёс он. — Один. Он сказал… что идёт забирать свой долг. Долг крови. Я отступила, покачиваясь. Сердце упало где-то в районе пяток, оставив после себя леденящую пустоту. Он улетел мстить. Не просто убить виновных. Нет. Он улетел, чтобы обрушить свой гнев на всего Шефаламума и его приспешников. Он шёл на войну. Войну, которую нельзя выиграть в одиночку. Войну, из которой нет возврата.