Начало конца

Мальбонте Я не летел. Я падал, а земля отступала. Каждый взмах крыльев был не полетом, а бесконечным, изматывающим падением вверх, в бездонную воронку собственного небытия. Ветер не обжигал, он скоблил. Сдирал с кожи остатки чувств, оставляя лишь сырое, нервное мясо, открытое всем ветрам. Боль была не огнем, а жидкостью. Тяжелой, как ртуть, она заполнила каждый сосуд, каждую полость внутри меня. Она не пульсировала — она стояла. Неизменная, абсолютная, как закон мироздания. И я был не сосудом для нее, а ее продолжением. Ходячим, летящим воплощением чудовищной, невыносимой истины Двух слов было достаточно. «Потеряла ребенка». Они вошли в меня не через уши, а через темя, как два раскаленных гвоздя, и намертво прибили меня к кресту новой реальности. Внутри, на том месте, где последние месяцы теплился крошечный, незнакомый огонек — надежда, любопытство, страх, — теперь зияла дыра. Абсолютный вакуум. Он был подобен звезде, которая схлопнулась, превратившись в черную дыру, пожирающую саму себя. Я не видел картин. Мой разум, обычно выстраивающий стратегии и схемы, отказался проецировать образы. Вместо этого он генерировал тактильные ощущения, запахи, звуки. Я чувствовал под своими пальцами ее живот, плоский и твердый, каким он был до всего этого. Я вспомнил, как однажды, всего раз, моя ладонь лежала там, и мне показалось, что он уловил слабый, призрачный отзвук иного сердцебиения. Это могла быть иллюзия, игра воображения. Но теперь эта иллюзия была единственным, что у меня осталось от сына. Я слышал тьму. Не ту, что была вокруг, а внутреннюю. Ту самую, что воцарилась на месте того едва уловимого шепота жизни, который я научился угадывать в ее силе. Моей силе в ней. Эта тьма исчезла. Выключилась. Оставив после себя безмолвие, более оглушительное, чем любой взрыв. Я чувствовал запах. Запах ее кожи, смешанный с чем-то новым, чуть сладковатым, что появился с беременностью. Теперь, в моей памяти, этот запах был навсегда смешан с запахом крови и пыли с того острова. Я летел не к мести. Месть предполагает горячность, ярость, кипение крови. Во мне ничего не кипело. Все замерло. Я летел к концу. К концу который должен был совершить над миром, чтобы хоть как-то уравновесить вселенские весы, скривившиеся от невыносимой тяжести потери. Мои мысли текли медленно, вязко, как густая смола. Они не просто убили ребенка. Они убили будущее. Они убили его первый смех, его первые шаги, его первые крылья. Они убили мое удивление, ее усталость, наши ссоры из-за воспитания. Они вырезали из ткани времени целую ветвь возможностей и сожгли ее дотла. И за это я не просто лишу их жизни. Я лишит их смысла. План вызревал внутри меня, как кристалл — холодный, идеальный в своей геометрии разрушения. Я не будет их пытать. Пытка — это диалог. Это признание того, что у жертвы еще есть что отнять. Я превращу их в памятники. В вечные напоминания о моем горе. Микаэль, тот, кого она поцарапала. Я не отрежу ему крылья. Я перепрофилирую их. Кость за костью, сустав за суставом, я разберу эти крылья и соберу из них колыбель. Пустую колыбель. И помещу в нее его же душу замурованную, сознающую, вечно качающуюся в люльке, сделанной из его же гордости, и слушающую бесконечный плач по ребенку, которого в ней никогда не будет. Камаэль, нанесший первый удар. Я не сломаю его кости. Я сделаю их гибкими. Как у червя. Я сотру из его тела память о твердости, о позвоночнике. Я превращу его в аморфную, ползающую массу, которая навсегда забудет, что значит — ударить. Сариэль, наблюдатель. Ему я подарю зрение. Нечеловеческое. Я вскрою его глазницы и вживлю в них осколки той пустоты, что сейчас была внутри меня. И Сариэль будет вечно видеть мир таким, каков он есть на самом деле — лишенным смысла, света и надежды. А потом… Шепфамалум. Отец. Создатель. Источник моей силы, моего проклятия. Тьма всегда была моим "союзником". Она была плащом, оружием, пищей. Но сейчас я понял: эта тьма была дешевой подделкой. Она была лишь отсутствием света. А та пустота, что жила во мнетеперь, была активной силой. Она не отсутствовала — она пожирала. Шепфамалум питал меня суррогатом. А когда случилось нечто настоящее, эта суррогатная тьма оказалась бесполезна. Она не смогла ни защитить, ни утешить, ни даже дать достаточно силы, чтобы выть от боли. Она лишь позволила мне молча каменеть изнутри. Это было величайшим предательством. Меня не предали враги — их он ожидал. Меня предал фундамент собственного существа. Поэтому я не пойду на Шепфамалума с яростью. Я приду с отчетом. Я явлюсь к нему и покажу, что породила его «тьма». Я не стану атаковать его силой. Я открою ту самую внутреннюю черную дыру, дыру от сына, и предложу Шепфамалуму заглянуть в нее. Посмотреть, что происходит, когда его творение сталкивается с настоящим, а не с имитацией. Я хотел, чтобы Шепфамалум увидел свое ничтожество. Не как бога, а как создателя. Чтобы он осознал, что все его великие замыслы, вся его мощь — ничто перед простой, человеческой болью отца, потерявшего ребенка. Я летел, и мои крылья, казалось, черпали силу не из мышц, а из этой бездны внутри. Я был вестником. Вестником конца, который начинается не с грома и молний, а с тихого, беззвучного вопля в пустоте. Вики Цитадель давила. Не стены — воздух. Каждый вдох был наполнен взглядами. Взглядами жалости, ужаса, любопытства. Они висели на мне гирляндами, цеплялись за одежду, за кожу. Я чувствовала себя экспонатом в музее собственной трагедии. Мое тело лгало. Оно было целым, сильным, исцеленным. Мускулы слушались, крылья расправлялись без боли. Но внутри… внутри была ампутация. Фантомная боль на месте отсутствующей конечности. Там, где должен был быть ребенок, была лишь онемевшая, неживая пустота. Рубец на душе, который никогда не затянется. Я не металась. Я двигалась по цитадели с маниакальной, отточенной целеустремленностью. Мои шаги были быстрыми и резкими. Я обходила плацы, залы, башни, как дикое животное, помечающее территорию. Но эта территория была моей клеткой. Мне нужно было к нему. Не для утешения. Утешать было нечего. Мы были двумя вселенскими телами, соединенными гравитационной нитью общего горя. И сейчас эту нить оборвали с его конца, и я чувствовала, как меня выворачивает из реальности, кидает в небытие. Единственный способ не развалиться — найти его. Сомкнуть разорванную связь. Чтобы их пустоты, как два одинаковых шрама, притянулись и на мгновение создали иллюзию целого. Мысль о том, что он один, была невыносима. Не потому что он слаб. А потому что он силен. И его сила, оставленная наедине с такой болью, породит нечто чудовищное. Нечто, что сожжет и его, и все вокруг. Я должна была быть там. Не чтобы остановить. Чтобы присутствовать. Чтобы он, творя ад, знал, что есть хоть одно существо во всех мирах, которое видит в нем не монстра, а отца, который плачет над разбитой колыбелью. Решение пришло не как озарение, а как единственно возможный исход. Лететь. Сейчас. Немедленно. Прочь от этих давящих стен, от материнской опеки, отцовской ярости, от сочувствующих шепотов. Прочь в то место, где была только боль, но зато она была их общей. Я выбежала на самый высокий открытый балкон, откуда стартовали гонцы. Ветер трепал мои волосы. Где-то там, за горизонтом, был он. Мой Мальбонте. Мой палач и мой спаситель. Мой единственный свидетель. Я оттолкнулась от парапета. Мощно. Решительно. И мир рухнул. Не физически. Физически я просто не взлетела. Мои крылья взметнулись, напряглись, но… ничего. Не сработал главный инстинкт — инстинкт полета. Он был убит. Мое тело, моя психика отказывались покидать безопасность земли. Где-то в глубине мозга сработал предохранитель: «В последний раз, когда ты летела, твоего ребенка убили». Я не упала. Я грузно опустилась на каменные плиты, как мешок с костями. Удар отозвался не болью, а оглушительным стыдом. Я лежала, раскинувшись, и смотрела в небо, которое стало вдруг бесконечно далеким и равнодушным. И тогда я увидела ее. Ребекку. Мать стояла в проеме арки, застывшая, как изваяние. На ее лице не было ни ужаса, ни сострадания. Было холодное, безжалостное понимание. Я подняла голову. В моих глазах стояли не слезы, а нечто острее — унижение и ярость от собственного бессилия. — Я не могу, — прошипела я, обращаясь к ветру, к небу, к матери. — Я не могу лететь. Ребекка медленно подошла. Ее тень упала на Вики. — Ты и не должна, — сказала она. Ее голос был тихим и острым, как скальпель. — Твое тело помнит то, что твой разум пытается забыть. Оно умнее тебя. Оно знает, что ты сейчас — просто открытая рана. А раны не летают навстречу буре. Их зашивают. Лечат. — Он там один! — крикнула я, и голос мой сорвался на полу-стон, полу-визг. — Он… наш сын… — Твоего сына больше нет, — отрезала Ребекка, и ее слова обожгли, как раскаленное железо. — А он… он пошел платить по счетам. Ты думаешь, тебе там место? Ты думаешь, увидев тебя, он упадет на колени и будет рыдать? Нет. Его боль превратилась в нечто иное. В лед. В камень. Твоя хрупкость, твое горе, твои попытки его «спасти» будут для него лишь помехой. Слабостью. Он сломает тебя, даже не желая этого. Потому что то, что он несет в себе, не оставляет места для нежности. Она наклонилась, и ее глаза стали пронзительными. — Ты хочешь помочь ему? Останься здесь. Выживи. Стань сильной. Не такой сильной, как он. Другой. Настоящей. Чтобы когда эта кровавая пена схлынет и от его ярости останется лишь выжженная пустота, ты смогла подойти к нему и просто… молча стоять рядом. Не для того, чтобы исцелить. А для того, чтобы быть свидетельницей. Чтобы он знал, что не один. Но для этого тебе нужно перестать быть его отражением. Тебе нужно стать собой. А кто ты сейчас? Тень. И тени не летают. Ребекка выпрямилась. Ее фигура снова стала неприступной. — Ты никуда не улетишь. Потому что ты и сама боишься того, что найдешь. Не врагов. А его. И того, во что он превратился. И снова — удар в цель. Самый точный. Я сжалась в комок. Я боялась. Боялась увидеть в его глазах не боль, а ее отсутствие. Боялась, что его объятия будут не убежищем, а ледяной гробницей. Я закрыла лицо руками. Полет был невозможен. Не физически, а экзистенциально. Я была пригвождена к земле тяжестью своей потери и хлоднакровностью матери. Осталось только лежать и чувствовать, как пустота внутри меня пожирает последние остатки воли. Мальбонте Я не помнил, как добрался до этого места. Маленький безлюдный островок, затерянный в океане. Не Остров Отречения. Другое место. Мои крылья сложились сами собой, едва я коснулся ногами песка. Я дополз до линии прибоя и стал механически, с какой-то идиотской старательностью, собирать топливо. Руки сами находили сухие ветки, обломки досок. Мой разум был пуст. В нем не было ни планов, ни образов, ни даже боли. Был только то, как выглядит конец. Разжечь костер. Согреться. Продолжить существование. Я потратил на это больше часа. Кремень высекал искры, которые тут же гасли в соленом ветре. Наконец, жалкий огонек зацепился за щепку, пополз, задымил, разгорелся. Я сидел, уставившись в пламя, и смотрел, как горит мое прошлое. Я хотел не победы. Я хотел увидеть в глазах бога — если у того вообще были глаза — понимание. Понимание того, что его творение превзошло его. Не в силе, а в отчаянии. Что боль смертного, пусть и бессмертного, оказалась сильнее всех божественных замыслов. Я сидел у костра всю ночь. А на рассвете, когда первые лучи упали на пепелище, я поднял голову. Мои глаза были чисты от всякой эмоции. В них была лишь ясность маньяка, увидевшего единственно верный путь. Среди пустоты вокруг, в которой я слыша лишь шепот ветра и шорох листвы, я вдруг почувствовал энергию. Ту, что когда то помогла мне. Та,которая стала для меня смыслом всего. Та,из-за которой, я полетел убивать. —Вики