Глава 3: По нехоженой тропе

Мама просит подождать до завтра. Я не могу. Откладывать больше нельзя . Времени мало, и это до последнего дня не отложишь. Крутящаяся в груди пустота, после разговора с мамой, сильнее с каждым часом. Она беспрерывно шепчет, что я никогда не вернусь домой. Не знаю, хватит ли мне решимости утром, так что я лечу вперед, дабы обогнать свой страх. Я уже раньше покидала Дарлингтон. Даже в одиночку. Но это первый раз, когда я уношусь в надвигающуюся ночь. 6 августа, среда. Впереди двести пятьдесят километров, или сто шестьдесят миль, как сказали бы раньше. Никаких гроз, но над английской частью пути облачно, и значительно яснее над Шотландией. Сумка с записной книжкой, наконец-то заточенным карандашом, литровой флягой воды, двумя мамиными пирогами — овес, морковь, банан, патока, корица и имбирь — и, на всякий случай, упаковка «Топлива для пегасов» — сухого корма Педигри. Я настояла на одной, а не не трех, как хотел папа. Просто ненавижу, кто у них там придумывает названия. Удостоверение, его попросят на границе, распечатанный дома билет, и я сама. Это всё. Ничего больше. Первую часть пути до Ньюкасла я преодолею на автобусе «Кросс-Кингдом-Кочесс», модель CK-900 «Найтрайдер», Отправление в 21:45, прибытие в 22:50, как я надеюсь. Автобусы всё ещё опаздывают, хотя не так часто, как скажем, пять лет назад. Он прибывает, парой ярких белых пар скользя по мокрой плитке вокзала и гулко ворча дизелем. Огромный двухэтажный автобус, вообще-то ярко-красный, но в ночи кажущийся почти черным. Тонированные стекла размазывают станционные огни в длинные полосы. Он останавливается, протяжно свистнув тормозами, но вибрация двигателя доходит до меня через плитку, я ощущаю её костями. Я подхожу к водительской двери, осторожно держа во рту билет. Легонько стучу в окно краешком копыта. Водитель, мужчина средних лет с уставшими глазами, глядит вниз, на меня, и открывает дверь, свистнув пневматикой. — Ньюкасл? — глухо спрашивает он. Я киваю, протягивая билет. Он берет, коротко смотрит, и возвращает. — Ладно, жеребенок. Давай, в среднюю дверь. — он тычет назад большим пальцем, и нажимает кнопку. — Я не жеребёнок! — Взрываюсь я. Он медленно моргает и не отвечает. Приходится поднимать уроненный билет. Я захожу, всё ещё кипя. Даже для человека, я не жеребёнок! Жеребята — это вторая стадия! Раздается низкий вой электродвигателя и часть автобусного борта складывается в короткий трап, слегка лязгнув при соприкосновении с землей. Это обычная посадка, но всегда выглядит так, будто тебе оказывают особую любезность. Не удержавшись, демонстративно пролетаю над трапом, не касаясь его. Пусть это мелочно, но я должна отомстить за неуважение. Внутри тепло и душно, пахнет дезинфекцией и старой обивкой. Из освещения только светодиодные полоски на полу, окутывающие редких пассажиров тусклым синим свечением — студента-человека, прислонившегося к окну, и пожилую женщину, дремлющую сзади. Звук двигателя тут громче, он ощущается всем телом. Салон для пони впереди, это просто часть автобуса, где сиденья сняты. Там уже стоит коренастый земнопони, пристегнувшись широкой грудной перевязью и глядя в окошко;  когда я вхожу, он окидывает меня безразличным взглядом. На полу нескользящий резиновый коврик. Я встаю в свободном месте, вытягиваю из ниши в стене такую же упряжь, и защелкиваю тяжелую магнитную пряжку в напольном замке. На твердую стенку автобуса можно опереться бедром, и тут специальное низкое окно. — Следующая остановка Биртли. — громко и чисто раздается из динамика в пустом автобусе. Наверное, отработано за годы работы. Снова воет мотор, трап втягивается, дверь задвигается и запечатывает меня внутри. Автобус накреняется, разворачиваясь, и знакомый силуэт Дарлингтонского вокзала уплывает мимо и пропадает. Автобус набирает скорость, оранжевые и белые уличные огни сливаются в линию. На темных полях вокруг смотреть не на что, но вскоре странный свет появляется над горизонтом. Это не город; неестественно ровное, оранжево-розовое зарево, подсвечивающее низкие облака. Затем я вижу башни. Близнецы-гиганты в ночи, их широкие бетонные плечи указывают в сторону моря. Огромные молчаливые колонны увенчаны белыми султанами пара, отражающими свет от зданий внизу. Это просто водяной пар, как нас учат. Чистый и безопасный. Это новый тип реактора, не тот, графитовый, что рванул в апреле 1986 года и привел к последствиям вроде… меня. Это Феррхилльская АЭС, одна из новых. Абсолютно надежная, как сказали. С кучей систем безопасности, которые не могут так подвести. И всё равно — это связанный демон, в котором гудит такая мощь, с которой мне не сравниться никогда. Автобус проезжает мимо и градирни скрываются за холмом. Снова темнота, но искусственные облака врезаются в память. Как бы не впечатляла эта технология, мне она не поможет. Через час и несколько остановок автобус, прошипев пневматикой, отъезжает и оставляет меня одну в стерильном оранжевом свете вокзала Ньюкасла. Воздух уже холодный, c реки Тайн тянет сыростью. Пахнет соляркой и мокрым бетоном. Мгновение, я просто стою здесь, посреди чужого городе. Я не дома. Я все ещё могу вернуться. Я смотрю через пустынный вокзал на деревянную стену навеса для техники, серую от грязи и грибка. Там, над металлической скамьей, виднеется когда-то яркое, но сейчас выцветшее пятно листовки. Она полуободрана, бумага разложилась от сырости, но символ узнаваем: Угловатая, черно-красная эмблема Истинных, и силуэт человека с винтовкой. Я оглядываюсь. Вокзал пуст, только уборщик толкает перед собой широченную щетку вдоль платформы. Никто не смотрит. Я подхожу тихо постукивая копытами. Листовка старая, слова ненависти смыты дождем и солнцем, но она есть. Как сорняк в трещине асфальта. Я не прикоснусь к ней. Вместо этого я сажусь, разворачиваю крылья и сосредотачиваюсь. Я собираю влагу из воздуха, из плотного городского тумана. Капля конденсируется на полуотодранном листке, за ней другая, ещё и ещё. Я даю воде впитаться, превращая хрупкую сухую бумагу в мокрую податливую кашу. Затем толчок. Небольшой, управляемый мной вихрь, не больше копыта, возникает из ничего. Он срывает промокшую бумагу, рвет её на серые нечитаемые клочки. Это не полное удаление. Грязная слякоть остается, мелкие следы чернил и клея, но эмблемы больше нет. Ветерок затихает. Я выдыхаю, сама не заметила как перестала дышать. Затем это ощущение накатывает на меня. Липкое, грязное чувство, как будто грязь, которую я стерла, оказалась размазанной по моей шерстке. Я отряхиваюсь всем телом, мои крылья непроизвольно трепещут, пытаясь стряхнуть это с меня. Но я не могу затягивать — у меня впереди долгий полёт. Мог бы быть короче, если бы Хэйз не прочитал мне лекцию, почему я должна пересаживаться в Ньюкасле. Из чувства противоречия, именно потому, что он настаивал, я не согласилась, я прекрасно могу и сама долететь. Я отворачиваюсь от навеса, выкинув из памяти листовку. Ньюкасл возвышается надо мной, кирпич и стекло, накрытые ночным небом. Нужно выбрать некое символическое место для начала путешествия. Чтобы снять с себя чувство страха. Что-то приметное. Высокое. Автовокзал — не то, я не хочу с него взлетать. Я оглядываюсь вокруг, игнорирую его приземистое здание и присматриваюсь к высоткам городского центра. Может, многоярусная парковка? Ещё лучше: высокая арка моста. Вот идеальное место. Немного отлетев на юг от автобусного маршрута, я вижу мост через Тейн. Гигант из выкрашенной зеленым стали, памятник старому миру, сияющий огнями которые отражаются в черной, маслянистой воде внизу. К вершине моста ведет пешеходная дорожка, тонкая бетонная полоска, прилепленная сбоку к гигантской стальной дуге. Мои копыта тихо цокают по бетону, их звук теряется за воем ветра и гулом города. Внизу темные воды Тейна отражают огни натриевых ламп как золотые осколки. С каждым шагом наверх ветер крепчает. Он дёргает меня за крылья, хлещет моей гривой мне же по лицу. Он пахнет грязной речной водой и машинным маслом. На вершине моста, я встаю на маленькой смотровой платформе, стук моего сердца отдается в полых костях. Ровно за час до полуночи мое путешествие по-настоящему начинается. Я группируюяь, низко приседаю, чувствуя напряжение в задних ногах. Затем сильным толчком, бросаю себя в пустоту. Мои крылья распахиваются, поймав ветер и встряхнув всё мое тело. Первые неловкие взмахи сливаются в ровный ритм, вознося меня над зелеными балками. Мост уменьшается внизу, становится похожим на игрушечную модель, обмотанную гирляндой. Я лечу вдоль берега на северо-запад, затем нахожу огни Сенд-Джеймссского парка, и к западу вижу огни трассы A696 которая уведет меня прочь из Тейнсайда. Увидев Ньюкаслский аэропорт, я облетаю его вокруг. С башни сигналят, чтобы я убралась. Я знаю что я в разрешенном коридоре, но не хочу им мешать. Я лечу почти час, весь мой мир — это линия огней, без конца протянувшихся вперед и назад вдоль черной асфальтовой реки. Я лечу не по прямой, пытаюсь сохранить силы для предстоящего самого тяжелого участка пути. Я никогда не пролетала больше сорока километров. Сейчас мне нужно пролететь семьдесят. Я ловлю воздушные течения, восходящие и нисходящие, иногда они сносят меня с дороги, затем я возвращаюсь на курс. Я высматриваю города. Огни Понтеланда проплывают справа, я продолжаю лететь вдоль реки. Затем  сияющий в ночи голубой купол Нова Кориа — прощальной причуды эксцентричного миллиардера. Говорят, на ней занято множество пегасов. Говорят, в её подземных этажах размещены криогенные компьютеры — по слухам практически разумные, которые могут работать только в безупречных условиях — не только по температуре, но и по влажности. Полночь проходит сквозь меня, начинается седьмое августа, мистеру Эдвардсу остается на один день меньше. Мне тоже. Где-то в это время, не долетая Оттерберна, я чувствую растущую усталость в костях. Моя сумка тяжелеет, ремни врезаются в бок. Поэтому в деревне я приземляюсь, решаю попытать удачу автостопом и минут через сорок или около того меня подбирает желтый кабриолет. На этой попутке и проеду до конца А68. Всё это время, особенно пока я стою на грязной обочине с крыльями слишком уставшими чтобы даже парить, светло-синяя физиономия Хейза — со слегка высунутым языком — стоит у меня перед глазами, и я отчётливо слышу: Я же говорил. Вздыхаю и оправдываю себя: я бы всё равно так и сделала. Ночь идёт своим чередом, и сам мир выглядит иначе, таинственнее. Облака расходятся, над горизонтом повисает огромная полная луна. Яркий свет льется в окно машины. Водителю интересно куда кобылка собралась одна ночью, расспрашивает, кто я и откуда. Я честно пытаюсь понять его акцент, но ушки просто вянут. Дорога кончается за россыпью огней другого городка, Стейн-йетта. Шотландия отвергает большинство современных технологий; человеческие машины дальше не едут. Я прощаюсь со своим милым попутчиком, который тоже навещает семью, и выхожу из машины. Он упорно отказывается брать деньги. Мне неловко, но он пожимает плечами, — Ну, чуть крюк дал. Ну, б’нзин, но т ж легкая, кобылк-то. Х’рошего те полёта!” Он запомнил, что я не жеребёнок! Это так приятно. Он-то приехал. В отличие от него, мне ещё лететь дальше на отваливающихся крыльях. У меня сомнения что сил хватит хотя бы взлететь, но я должна. Я не могу останавливаться. Просто не могу. Ещё шесть километров до границы. Это пятнадцать минут, не больше. Плоские равнины сменяются грядами холмов, которые вскоре вырастут в горы Шевиот. Воздух становится холоднее и острее. Он несет запах мокрого вереска и сосен. Впереди, там где узенькая дорога переваливает через холмы, видна маленькая кучка огней: Картер-Бар, пропускной пункт. Я лечу вперед, и вижу что сверху от луны откушен кусок. Четкая граница чёрной пустоты пожирает сияющее серебро. Точно: сегодня же затмение. Я и забыла. Слишком устала, чтобы думать об этом. Время растягивается, по краям глаз темнеет. Не менее получаса отчаянного, изможденного лета, возможно больше и… …и наконец, я вижу знаменитый каменный знак, четко различимый на фоне облачного неба. Рядом с ним крепко сделанный указатель 'Fàilte gu Alba — Добро пожаловать в Шотландию'. Я наклоняю крылья и снижаюсь чтобы сесть перед ним. Незачем бесить охрану. Приземистое, утилитарное здание стоит у дороги, его окна проливают жесткий флуоресцентный свет на мокрый асфальт. Я приземляюсь, жестче чем я обычно это делаю, ноги не выдерживают посадки и мелко дрожат, и складываю уставшие крылья. Охранник, человек в толстой, темно-синей форме, выходит. Он кажется не удивлен, только устал. Я протягиваю удостоверение. Он разглядывает его при свете фонарика, его глаза задерживаются на момент — видимо, на той самой строчке. Он смотрит мне за спину, как будто ища сопровождающего. Кивает, протягивая карточку назад. — Бизнес, туризм, мисс Эшворт? — спрашивает он безразлично. — К родственникам, — Хриплю я Он кивает в сторону шотландской границы. — Ладно. Идите, раз так. Учтите, над холмами гуляет ветер. И я прохожу мимо каменного знака. Воздух здесь другой — старше и спокойнее. Ветер, который только что был простым движением воздуха, доносит шепотки с темных гряд холмов. Охранник окидывает меня безразличным взглядом и возвращается в тепло своей будки, оставив меня в одиночестве. И всё же, за ветром я ощущаю мирную тишину. Как будто из одного дома прибыла в другой, тихий, с приглушенным светом, в первых тенях ещё-не-совсем-утра, покинутый, но готовый принять меня. Как будто я путешественница, которая вернулась. Мои крылья ноют от глубокой, ноющей усталости. Мышцы вопят об отдыхе. Я замечаю маленькую лощину, укрытую от основных сил ветра рощей среди зарослей приземистого, скрюченного боярышника. Так себе убежище, но для меня сойдет. Я пикирую с наклоном, мои ноги дрожат, и с благодарным вздохом сажусь отдохнуть. Выуживаю из сумки один из маминых пирогов. Вдыхаю знакомый запах печеных каштанов и корицы. Откусываю, ощущая сладкий, насыщенный вкус домашнего овса, и запиваю глотком холодной воды. Тишина абсолютная, нарушаемая только ветром в ветвях боярышника и моим жеванием. Время уплывает незаметно, и вскоре меня от усталости начинает клонить в сон и с каждой минутой сильнее. Тут я ощущаю это. Поначалу я ничего такого вижу и не слышу, но ощущаю — так же как чувствую приближение грозы. Тонкое изменение в воздухе. Потепление. Не сырое тепло летнего дня, а сухой чистый жар, который исходит ниоткуда, разгоняя колючий холод ночи. Мои подкрылья ноют, и всё же не кажется что это атмосферное явление. Я перестаю жевать, и поворачиваю ушами, сканируя темноту. Над вершиной ближайшего холма пульсирует мягкий свет. Цвета угасающих углей, насыщенный, мягкий оранжевый. Сначала думаю — в деревне пожар. Но свет не разгорается в дикое пламя. Он пульсирует, медленно и ритмично, как сердце. И вместе со светом доносится запах — озона и древних благовоний, прокаленного солнцем камня и чужеземных растений. Любопытство борется с инстинктом, который кричит что пора отсюда бежать. Но я слишком устала для бега, и тайна эта слишкам соблазнительная, чтобы проигнорировать. Я выползаю и укрытия, мои копыта бесшумно ступают по мокрому торфу, и выглядываю из-за сучьев. Оно сидит на обветренном обломке гранита, существо из мифа, о котором… я не знала что оно реально существует. Ничто не готовило меня к этому. Ни научные статьи, на блоги пост_Волновой Земли. Это птица, но назвать её птицей звучит как назвать сверхновую костром. Гигантская, больше любого орла, с перьями, сияющими чистым золотом и хвостом как комета алого и фиолетового огня. Тело, сотканное из живых углей, пылающих без дыма. Ритм который я видела, это биение гигантского сердца, посылающего волны сухого тепла сквозь заросли боярышника. Глаза — как расплавленная поверхность Солнца. Феникс. Я понимаю: он тоже меня видит. Я оглядываюсь назад на границу — будка охраны всё еще видна отсюда, там всё тихо, свет никого не потревожил. Желаю ему выпить чашку вкусного чая или чего покрепче, и хорошо поспать после его смены, убаюканным спокойным дыханием земли, которую он хранит. Вереск темен, он не загорается от чудесного живого огня. Я моргаю несколько раз. И всё ещё вижу феникса, ясно как днем, и лик луны, на который наползает тьма, слегка красный сбоку. Видит ли его Земля? Я выхожу и делаю первые несколько робких шагов к огню. Ты не вернешься, шепчет пустота в моей груди. Значит, так надо, отвечаю я своей душе.