Глава 2. Отсчёт

      Наверное, он мог бы пойти… ну нет, точно не домой. Нынче дом равен Элси: безликий апарт Дважды Магистра, с серыми стенами, серой мебелью, серым самым-самым необходимым текстилем был превращён в обитель покоя, уюта и заботы. Шторы сменились на бережно-бежевые, с узорчатым паттерном пальмовых листьев; откуда ни возьмись появились покрывала из легчайшей, мягчайшей шерсти, на которых невозможно приятно было нежиться в Дождливые Дни, кутаясь в тепло и запах Элси под боком; песчаные фигурки, цветы, вазы и свечи, неброские, нераздражающие цвета… Давно ли Хосок, полностью посвятивший себя Науке, безусловно царившей до Элси в сердце — хотел домой? Никогда до неё.              И не к себе в лабораторию. О да, там его ждали: безупречно выстроенные на столах приборы, ожидающие его прихода детали и механизмы, прекрасные в своей чистоте белые листы — в терпеливом ожидании, когда ровный почерк Хосока заполнит их новым смыслом, верным, идеальным и точным. Он бы точно мог уйти туда — сразу после того, как мрачная громада РЭСа над головой бесшумно поднялась и скрылась в высоте, покидая Парк над Аркой Взаимопонимания. Вот только…              Бездна эндапа накрыла мгновенным застарелым ужасом — и больше не отпускала. В этой беспроглядной тьме не помогла бы никакая работа, ни один самый интересный эксперимент — ибо после него ждала только холодная пустота без Элси…              Хосок обнаруживает себя на пороге апартов Пак Чимина, тупо давящим на рычаг, отчего за дверью неумолчным визгом раскатывается безумная трель звонка.              Чимин, друг, который терпеть не может громких звуков, вылетает из-за двери, хватая за руку и сам начиная орать из-за прерванного покоя в День Хорошей Погоды:       — Да ты совсем с ума…              Внезапное молчание характерно — Чимин наконец видит его выражение лица. Не зря они столько лет знают друг друга, и Арка Труда — их постоянное место встреч.              — Что… — прерывает себя Чимин на полуслове, застыв в коридоре.              Он молчит. Он смотрит. И Хосок тоже смотрит, в странной ясности зрения видя вдруг такую же странную не-зрелость Чимина, лучшего коллеги в мире, Трижды Магистра. Тот будто застрял в юном возрасте, студентом на первом курсе Бионики, когда каждая страница научной книги — откровение Мира, а каждый эксперимент — итог всей жизни. Ни капли стремления дойти до конца, лишь спокойное изучение всего, что под руку попадётся. Ни капли страха, что движет поистине настоящими гениями.              — Кто? — тихо меняет вопрос Чимин, и теперь Хосок видит ту эмоциональную глубину, которой не видел раньше. Кто с кем из них дружит? Он ли, вечно обращающийся к Чимину исключительно по деловым вопросам, или Чимин, заботящийся о нём неустанно? А ещё Хосок видит, как боится Чимин его ответа. Странно ли то, что в нём вспыхивает и гаснет на миг злобное удовольствие оттого, что Чимин испугается теперь тоже?              — Элси.              Чимин смотрит. Не моргает, просто смотрит, и его сочувствие в глазах безбрежно и просто невыносимо.              — РЭС? — тихо спрашивает он.              Хосок мотает головой, опускает взгляд. Мир давит на него тяжестью гранитной глыбы, и он сам опускается на пол, будто колени отказываются держать весь этот гранит, впридачу к личному горю.              — Зафиксировал. Улетел, — глухо говорит он в сложенные на коленях локти. В темноте рукавов привычной чёрной куртки хорошо. Там тихо, и темно, но в этой тьме не страшно совсем, потому что она всё ещё пахнет Элси…              Кажется, Чимин тихо опускается рядом.              — Я… сочувствую. Хосок, слушай… — и он замолкает. Что можно сказать, когда это ждёт каждого в Мире? Просто эндап?              Рано или поздно, так или иначе…       Но почему с ней???? Почему так, почему рано?              Хосок резко вскидывает голову.       — Что фиксирует РЭС?              — Что? О чём ты? — тревога и боль, боль и тревога в глазах напротив. И тревоги всё больше, как отзыв на пароль безумной надежды в глазах Хосока.              — Что фиксирует РЭС? Зачем вообще эти клятые ящики опускаются на каждом моменте каждого эндапа? Проклятье, Чимин, ты же ради этого на Третьего Магистра пошёл!              — Хосок, друг, успокойся. Ты же сам прекрасно знаешь — через сто интервалов тебе отдадут запись. Точнее, вряд ли тебе, вы не были ещё на Связующей Церемонии — значит, её ближайшим указанным родственникам… — речь Чимина льётся ровным успокаивающим ручейком, но ему ли, лучшему другу, не знать, как раздражает Хосока вода? Что отстукивает бездушно время своими «кап-кап» в Мерных Клепсидрах? — У неё вроде два брата было? Вот, через сто интервалов. Им отдадут, и ты увидишь, что зафиксировал РЭС — миг с Элси и следующий миг уже без Элси…       — НЕ СМЕЙ!!! Не смей так говорить! Она… она…              Резкий срыв, как первый вестник Плохой Погоды — порыв ветра в Хороший День, пробирающий до костей и тут же исчезнувший. Но уже понятно, что Метеозонды там, наверху, готовы раскрыться, и серый холодный дождь скоро прольётся на землю.              Чимин отшатывается, слишком часто моргая и всматриваясь в Хосока. А тот вздыхает в сторону — растерянный, ничего не понимающий в себе самом — как так? Голос сам по себе взлетает вверх, кулаки нервно сжимаются, ярость разрядами молний мчит по венам — неподконтрольная, глупая, освобождающая…              — Слушай, — тихо говорит Чимин, как-то робко прихватывая рукав куртки Хосока пальцами. Но тянет за собой настойчиво, вверх, подняться с заиндевевших ног, и тащиться за другом куда-то вглубь апартов. — Слушай, тебе нужна инъекция этанола. Небольшая. Я понимаю, это запрещено, но я клянусь, никому не скажу. Ты очнёшься завтра утром со свежей головой, с утихшей болью, а потом вы с её братьями проведёте церемонию…              — Что ещё фиксирует РЭС? — голос глух, будто эха нет в апартах Чимина — стильных, чистых, бело-неоновых, где каждая шестерёнка блестит стерильно от новомодного белого лака, а каждый поршень изящен серебристой отделкой. Хосок позволяет себя тянуть, но мозг сам по себе что-то фиксирует, что-то вычисляет, пока глаза прикипают к пальцам Чимина, шарящим по рычагам скрытой панели. Самая нижняя дверца шкафа открывается, и пар оттуда клубится свидетельством запрещённой морозильной камеры, доказывает тайную вину Чимина.       Он и не знал, что Чимин настолько бесстрашен. Или глуп.              — Я не буду.              Шёпот пронзает струящийся из морозилки пар. Руки Чимина, окутанные этими клубами холода, будто возятся сами по себе: осторожно вынимают прозрачный пузырь с самого верха, достают шприц, иглу, вонзают в бок, набирая полную дозу. Пришлёпывают на место укола кусочек такой же плёнки, заботливо лежащей рядом в отдельном крохотном биксе.              Изумлённые глаза на шёпот Хосока над белым дымом — и тревога, тревога, тревога…       За него.              Хосок ищет в своём сердце хоть унцию той же тревоги — за Чимина. Слишком привычные движения, слишком мало жидкости в пузыре, слишком Чимин лёгкий, чтобы так справляться с личными безднами. Но всё становится легко, когда под рукой партия запрещённого вещества?              — Что ещё фиксирует РЭС? — Хосок заранее перебивает вопросом проглоченное Чиминово «Почему не будешь?» Тревоги нет, есть сожаление и холодное, странное отстранение, безжалостное, как время, что теряет Чимин, втихую закидываясь этанолом.              Потому что нельзя выбрать, в какую из пропастей падать. Она суть одна — а ты просто врёшь себе, незаконно и бездарно пытаясь сбежать от страха перед эндапом, друг Чимин.       — Хосок, друг, послушай…       — Что ещё скрывает РЭС!!              Чимин облизывает губы. Рука падает вниз, игла в шприце блестит соблазнительной каплей забвения… хотя бы интервалов на двадцать из ста.              Он медлит, оценивая слишком лихорадочный взгляд Хосока, трепет тёмных ресниц, что не прячут глухо рычащей внутри ярости.              Хосок делает шаг вперёд и забирает шприц.       — Я вколю этанол. Но при условии — ответь на вопрос. Что фиксирует РЭС? Что ещё, кроме того, что нам отдают на церемонии прощания на дискорде?              Облегчение птицей надежды мелькает в глазах Чимина. Хосок — друг и коллега. Он ведь не будет ему лгать? Даже если ответ его не устроит…              — Хосок, я не знаю. Я не лгу тебе, коллега — допуск на платформы РЭСов только с третьего курса. Всё что мы изучаем, вся Рэсионика пока — это соединение бионики и механистики в РЭСах, но принцип их внутренней работы — только после допуска на Платформы…              — Ты лжёшь мне в лицо и говоришь, что не лжёшь! Ты же сам хвастался вчера о полученном допуске!              — Да я его только что получил! И собрался знакомиться со Смотрителем завтра, чтобы сегодня отдохнуть в День Хорошей Погоды! — Чимин кивает на столик у изогнутого светлого дивана.              Личный жетон Пак Чимина: матовая пластина из золота, знак Трижды Магистра, весь в тонкой чеканке персональных кругов и линий. И рядом перламутрово отливает платиной механизм допуска на Платформу — Место над Погодой, обитель РЭСов…              — Зачем ты вообще туда пошёл?.. — рука со шприцом бессильно падает вниз, и так же бессильно падают слова между ними, трещинами рисуя пропасть.              Чимин её не видит, не слышит, не чувствует. Для него Хосок — всего лишь коллега в шоковом состоянии. Друг, лишившийся девушки…              — На Платформах отлично платят, — еле заметное движение плеч, чуточку виноватое, чуточку усталое от того, что приходится объяснять одно и то же в сотый раз. — А ты же знаешь, я люблю роскошную жизнь… Хосок, ты обещал — коли!              Хосок колет. Змеиным движением скользит вперёд, безошибочно находит вену на шее — и колет порцию этанола Чимину.              Проклятие склеивает губы Чимина, так и не успев вылететь в воздух. Кажется, первую порцию он принял вчера вечером, сразу после работы.              Говорят, вторая может быть смертельной.       Но может — и нет.              Отброшенный шприц с тихим шорохом катится под роскошное белое кресло. Сколько стоит содержать такое? Как можно так бездарно тратить собственные ресурсы — ради сиюминутного удовольствия опустить пятую точку в эту роскошь?              Хосок успевает подхватить коллегу под плечи, мягко опустить на пушистый густой ворс ковра. Глаза Чимина закатываются, в уголке губ застывает капелька слюны. Кажется, голову нужно развернуть набок, чтобы он не захлебнулся?              Хосок разворачивает. Кладёт под голову подушку, задёргивает штору. Перед тем, как схлопнуть две полосы тяжёлой ткани, пристально смотрит в небо.              РЭСы чёрными точками висят в Поднебесье, отражая яркий свет Халоса. Ни один не летит в сторону Чиминовой Обители. Их неподвижность вселяет странную уверенность, будто он всё сделал правильно. Точно, быстро и верно.              Он отряхивается, как собака после холодной воды, странной дрожью скидывая с себя оцепенение. Отсоединяет колокольчик звонка от цепочки рычага снаружи, чтобы никто не побеспокоил Чимина. Переводит внешнее колесо двери в положение «не дома». И глухо захлопывает дверь, идёт к лифту, ведущему на верхний этаж, к станции монорельсовой дороги.              Сквозь ткань кармана бедро Хосока колет зубчиками краёв жетон допуска на Платформу.