Глава 3. Инициация

      Халос греет невыносимо. Разгар Дня Хорошей Погоды — ад для Хосока, одетого в неизменно чёрное, даже для утренней встречи с Элси. Утренней? Это было так давно? Разве не миллион интервалов прошло с тех пор, как её лицо просто исчезло?              Всего лишь два. И девяносто восемь до мига, когда РЭС опустится перед домом её братьев, выплюнет из металлической щели прозрачную пластину-дискорд, на которой миг «до» и миг «после» — два оставшихся доказательства её существования, всей её жизни в этом Мире. Что остаётся? Только память…              Жетон допуска на Платформу глухо постукивает о кулон в кармане. Мерный стук монорельса над головой, где он крепится к крыше вагона, привычно настраивает мозг Хосока на рабочий лад. Всё вдруг превращается в задачу — как каждое утро, когда он по другой ветке едет в родную лабораторию. Шаг за шагом, действие за действием — взломать систему Мира, расковырять тайну, узнать, понять, зафиксировать — в очередной раз выйти победителем…              Доехать на монорельсе до площадки хеликоптеров.       Выдать себя за Пак Чимина, новичка, которого не знает Страж.       Долететь до Платформы.       Выдать себя за новичка Пак Чимина, которого не знает Смотритель, второй раз.       Познакомиться со Смотрителем.       Понять хоть поверхностно работу РЭСов.       Найти тот, что спустился за Элси…              Стройный ход мыслей рушится, едва её образ заполняет сознание. Монорельс отбивает колёсами над головой имя — Эл-си, Эл-си, Эл-си, Эл-си… Боль хлещет сквозь открытые в День Хорошей Погоды окна, поглощает воронкой тоннеля. Но вагон вылетает снова на свет, а Хосок — нет. В темноте так и остаётся, мучительно без малейшей возможности осязать, обонять, видеть губы рыжее, чем апельсин, волосы с запахом мёда, тонкую талию под ладонями, колени на его бёдрах…              Боль-ше нет, боль-ше нет, боль-ше нет, боль…              Найти РЭС, что спустился за Элси. И…       И что? Эндап — это мгновенно. Это навсегда. Это необратимо.              Но откуда тогда у Хосока такое невозможное для учёного, оперирующего только фактами, почти непотребное, лютое чувство под самым сердцем — она где-то там?              Валик сиденья под откинутой головой давит на шею, глаза закрываются будто сами по себе, чтобы не видеть мелькающих за окном зданий, мостов, монорельсов, людей. Хосок умеет ждать — например сейчас, — что же расскажет ему Смотритель.              Страж Сэйшн, будто никогда не меняющаяся чёрно-золотая Сэйшн, вся в шестерёнках и проводках самодельных украшений, плавно выходит ему навстречу. Слепая Сэйшн, способная уловить свист крыльев пролетающего воробья в ста милях отсюда, по дрожи металла под ногами учуяв, что к ней посетитель, ждёт его у входа.              — Ч… Пак Чимин, прибыл для посещения Платформы, с ознакомительной экскурсией…              — Приветствую, Трижды Магистр, — отвечает Сэйшн, постукивая длинным ногтем по щели Считывателя. Хосок с похолодевшим сердцем опускает жетон в узкую прорезь. — Решили пожертвовать Днём Хорошей Погоды ради Платформы?              За прозрачным стеклом видно, как жетон своими шестерёнками, кругляшами, выпуклостями касается стержней Считывателя. У Хосока начинает дёргаться веко каждый раз, когда те задерживаются на сотую долю мига, чуть замедляясь при прохождении механического лабиринта.              — Это слишком интересно, чтобы ждать целый день, — пересохшими губами толкает Хосок наружу слова. Холод прорастает льдом по жилам и венам, наполняя решимостью.              Он всё равно пройдёт к хеликоптерам. Даже если придётся пройти через Сэйшн, каждый брелок, подвеска, побрякушка которой — смертельное оружие.              — Похвально ваше рвение к Науке, Пак Чимин, — произносит Сэйшн. С тихим стуком жетон выпадает из цепких челюстей механического лабиринта, и лампочка на поверхности загорается зелёным. — Вы не зря трижды Магистр.              Турникет распахивает чуть ржавые части ворот, и Хосок, забрав жетон, заходит внутрь. Площадка под ним дрожит — приближается следующий монорельс, и в голове мелькает мысль, что можно ещё вернуться. Выйти обратно, под крышу. На остановку, где нет гуляющего пронзительного ветра площадки. Сесть в вагон, уехать в апарты Чимина, вызвать ему спасателей. А когда они увезут его в хоспиталь, вскрыть морозилку и закинуться этанолом…       Двадцать интервалов забвения из ста. Точнее, из девяноста семи.              Сэйшн молчит, пока её тонкие, как стилеты, шпильки выстукивают ритм по металлу площадки, ведёт его к ближайшему подходящему хеликоптеру. Шар, плотно наполненный гелием, корзина из железных пластин под ним, увешанная ромашками пропеллеров со стальными острыми краями — дурная идея высовывать руку за пределы корзины. Хосоку кажется, что он заранее задыхается, ещё не поднявшись на высоту. Взгляд невольно цепляется за пышные формы Сэйшн, пах невольно пронзает иррациональным больным желанием, будто мозг — всегда покорный, строго структурированный мозг Хосока наконец осознал всю жуть эндапа Элси, и в отчаянной безумной попытке пробует сбежать в мир простейших удовольствий.              Хосок делает шаг в узкую высокую корзину. Над ним гудит пламя горелки, пол покачивается, и он невольно хватается за выглаженные сотней чужих рук поручни внутри.              — Не забудьте надеть на высоте кислородный баллон, Трижды Магистр, — предупреждает Сэйшн, касаясь пульта. Железные лапы с тихим скрежетом отпускают корзину, пока Хосок судорожно оглядывается, ища на стене глазами кислородную маску. — Удачной экскурсии, Ч… Чимин Пак.              Страж насмешливо салютует, когда хеликоптер отплывает от площадки и взмывает вверх. Последнее, что Хосок видит в узком окне — чёрные очки Сэйшн, которые пристально смотрят будто прямо ему в лицо. Ядовитая уверенность в том, что она догадалась, плавится в подвздошье. Слепая Сэйшн догадалась, что он не Пак Чимин! Значит, вернуться Хосок должен на другую площадку.              Хеликоптер стремительно мчится вверх, трос с шелестом уползающей гадюки раскручивается под днищем от площадки до Платформы. В корзине скрипит металл сочленений, над головой хлопает парусина, гудит горелка, и ветер хлещет по отточенным граням пропеллеров-ромашек. Он его враг, этот бродяга-ветер, он разрывает Хосока на части своим свистом.              Хосок — безумно влюблённый, Хосок — равнодушный учёный, Хосок — частичка Элси, Хосок — сосредоточенный контролёр экспериментов, Хосок — жаждущий знаний дважды Магистр, Хосок — тающий в её объятиях… И все эти части в такт ветряному ритму сражаются между собой, заставляя лишь крепче впиваться ладонями в поручни корзины. Хосок задыхается, и серебро застывает в глазах, болезненно затягивая зрение. Он с трудом втягивает широко открытым ртом воздух, осознавая, что ему и правда трудно дышать. Хватает кислородный баллон со стенки, непослушными пальцами надевает маску, откручивает вентиль — и его отпускает с первым глотком чистого, сладковатого, пахнущего озоном воздуха. Только серебро из глаз инеем колет щёки.              Уродливый хобот кислородной маски Смотрителя — первое, за что цепляется взгляд, едва нога касается Платформы. Галолит мягко пружинит под подошвами, вибрация от сотен пропеллеров под Платформой заставляет ноги дрожать. Длинный кожаный плащ и острый антрацитовый взгляд над маской снова заставляют задыхаться.              Здесь страшно. Здесь до безумия страшно, перил на Платформе нет нигде, а Хосок слишком близок к краю. Он оправдывает два поспешных шага и руку, вцепившуюся в рукав кожаного плаща Смотрителя, именно страхом высоты — а никак не тем, что ждёт его внизу.              Говорят, падать не страшно. Говорят, эндап случается ещё по дороге — до приземления и ужасающей боли от удара.              Презрительный фырк из-под маски, отчётливо-болезненный для самолюбия, заставляет разжать пальцы. Смотритель молча кивает на Считыватель, и Хосок всё ещё слегка трясущейся рукой, очень стараясь не смотреть выше пола, чтобы даже краем глаза не объять пустоту за Площадкой, повторно закидывает туда жетон. Смотритель молчит, не двигается. Это невыносимо почему-то именно сейчас: Хосок молчаливый, из которого слова клещами не выцепишь, ужасно хочет сказать хоть что-то, слова просто разрывают его рот и рвутся наружу. Он глотает их с каждым новым движением механизма, пока тот рычажками считывает напечатанные на пластине Чимина круги и линии.              Громкий стук выпавшего пропуска как конец пытки; Смотритель кивает ему, приглашая за собой, и они сквозь пронзительный ветер входят в будку на самом краю Платформы.              Будка крохотная — едва два шага между ними, и лестница вниз за спиной Смотрителя — там, под Платформой, наверняка личное пространство. Не может же он торчать здесь интервал за интервалом без отдыха до следующей смены?              У Смотрителя под маской странно юное, невыносимо прекрасное лицо. Хосок, никогда в эмпатию не умеющий, вдруг чутьём невесть откуда точно понимает, что Смотритель здесь не потому, что отлично платят, или потому что работа ответственна и престижна — он сбежал от тех, внизу, заполучив себе всю Небесную Твердь в личное пространство, эту пугающую глубину и необъятную широту, насколько хватает взора.              — Ким Сокджин, — коротко представляется Смотритель. Слишком коротко, слишком резко, без приветствия, без привычного «Трижды Магистр» — три Высших, иначе сюда просто не пустит Сэйшн, слепая, смертельно опасная Сэйшн. — Ты не он.              Хосок бледнеет. Он точно знает, что эту бледность не скрыть никакой маской — даже натяни он ту, что стянул полмига назад. Оружие в руках Смотрителя Ким Сокджина вдруг становится реальной угрозой — когда эндап щерит пасть не из пустоты, а из ошмётков собственной плоти, кружева разлетающихся капель крови, пока не исчезнешь так же, как Элси…              Мысленный образ отрезвляет. Страх куда-то девается — с её именем просачивается сквозь галолитовый пол, и сам исчезает в эндапе.              — Не кто? — без приветствия, без уточнения, не подтверждая, но и не отрицая имя с пластины, произносит Хосок. Холод Платформы замёрзшими кристалликами стучит в крови, остужает мозг. Приоритет увидеть миг «до» и миг «после» стучит в макушку.              — Не Пак Чимин. Трижды Магистр, даже в процессе приёма знаний, так не трясётся от страха высоты. Новичков тренируют с первого дня обучения и не допускают на Платформы, пока те не пройдут экзамен на бесстрашие перед Бездной.              Чимин, заботливый друг и коллега Чимин… Что же ты ни разу не упомянул о своих тренировках?              А слушал ли когда-нибудь Хосок о том, что рассказывал Чимин? Мысль о том, что надо бы всё же вызвать ему спасателей, растворяется в досаде. Чимин, холодный, неподвижный, застывший на ковре в своей роскошно-белой гостиной, вычеркнут ныне из забот Хосока — у него и так слишком мало интервалов до…              — Кто ты?              Молчание. Слова, так рвущиеся изо рта, склеивают намертво челюсть; взгляд невольно скользит по длинному кожаному плащу, по винчестеру, мечется мимо холодного прекрасного лица — за плечо, где громада ближайшего РЭСа загородила полнеба…              — Кого ты потерял?              Взгляд, выдав Хосока, прикипает обратно к Сокджину. Угрюмый, отстранённый, но вдруг между складок микромимики, как между строк, читается забота и сочувствие.       Он не станет применять оружие. Такой — точно не выстрелит.              — Как ты… узнал?       — Ты не первый, кто теряет.              Хосок молча тянет руку к карману. Кулон-Предложение, липовый лист, тончайшая вязь шестерёнок и проводов, висит на цепочке между Смотрителем и Дважды Магистром, крутясь, отражая лучи Халоса.              — Не поймала? — только и спрашивает Сокджин. Ружьё ленивым движением примагничивается к стенке; Сокджин прислоняется к противоположной, складывая руки на груди. Сочувствие теперь слышно в голосе — а ещё усталость, нечеловеческая огромная усталость, и Хосок вдруг разом понимает, зачем Смотрителям нужно оружие.              Он не первый такой на этой Платформе. И точно не последний.       — Он прошёл сквозь её ладони.              При мысли о том, что бесконечность страха перед эндапом исчисляется сотнями душ, а не всего лишь одной его собственной, в нём что-то теплеет. И наполняет решимостью — Хосок точно должен узнать, что с Элси, ибо тогда этим, остальным, что раз за разом не обманывают слепую Сэйшн, раз за разом смотрят в дуло ружья, в антрацитовые сочувствующие глаза Смотрителя — им тоже станет легче.              — И что же ты хочешь?       — Мы не успели заключить Соглашение. Мы… я ей никто… фактически.              Сокджин кивает.       — Дискорд отдадут ближайшим родственникам…       Молчание тягучей тоской наполняет узкую каюту.       — Я Чон…       — Тихо, — прерывает его Сокджин. — Мне совершенно не нужно этого знать.              Он разворачивается к стенке с ружьём — там, выше, примагничены ключи. Десятки и десятки, витые, ажурные, квадратные, прямоугольные — кажутся бессмысленной коллекцией шутовских безделушек, латунных, медных, бронзовых, оловянных… Но каждый — ключ от РЭСа.              — Где?       Хосок сглатывает. Он готовился врать, уговаривать, угрожать — а вот вытолкнуть наружу всего лишь координаты просто не в силах…       — Под Аркой…       — Я понял, — перебивает Сокджин.              Горечь неумолимости наполняет Хосока до краёв. Он не первый, кто терял. Он не первый, кому так сочувствует Смотритель. Что он сделает дальше? Нарушит правила? Заберёт дискорд раньше ста интервалов, отдаст ему, в обход братьев? Или… или всё же Трижды Магистр может сделать… копию?              Снова натянуть маску, открутить вентиль, вдохнуть сладковатый озоновый воздух — и шагнуть за Смотрителем снова на пружинистую Платформу. Она чуть покачивается под ногами, и Хосока накрывает желание встать на колени и ползти — так кажется надёжнее. Но страх скатиться с Платформы всё ещё слабее страха выказать слабость — и он шагает след в след за Сокджином, не сводя глаз с кожаного капюшона. Только бы не отвести взгляд, не увидеть пустоту…              РЭС нависает тёмной громадой над Хосоком, как механическое воплощение давнего ужаса. Он же был меньше, когда спускался за Элси? Или ему так казалось?              — Не вздумай касаться стенок РЭСа — в нём внутренняя система защиты. Коснёшься без этого, — Сокджин натягивает тонкие кожаные перчатки, — он выкинет иглу с парализующим ядом. Потом двадцать пять интервалов будешь очухиваться, не меньше.              Хосок слышит, как скрипит ключ в скважине массивного люка. Тот с тихим шипением отъезжает в сторону, обнажая тёмный зев, от которого пахнет смазкой и холодным металлом. Гудящую голову, в которой металлическим ритмом глухо бьёт колокол в такт шагам Смотрителя, Хосок списывает на высоту. Сокджин шагает первым, Хосок, стиснув зубы, следует за ним.              Внутри тесно, как в чреве механического левиафана. В кабине едва помещаются двое, их разделяет меньше шага, и Хосок механически отмечает, что от Сокджина пахнет так же, как на платформе — холодом, небом, и пустотой. Свет мерцающих ламповых панелей заливает желтоватым сиянием стенки, испещрённые мелкими отверстиями, с циферблатами, рычагами и рядами гнёзд для перфокарт.              На одной из стенок два экрана из матового стекла, под ними — круглые клавиши со странными знаками, ещё ниже узкая щель за латунной заслонкой.              — Система визуализации данных, — глухо сквозь маску произносит Сокджин. Его пальцы в тонких кожаных перчатках замирают над клавишами. — Один РЭС отслеживает только один небольшой район, конкретно этот — Парк Водной Клепсидры и Арки.              Хосок закрывает глаза. Названия из уст Смотрителя режут болью по сердцу снова, стоит памяти вырваться из оков воли, воссоздать перед мысленным взором два мига: есть Элси — нет Элси… Три интервала… Неужели всего три интервала назад?              Голос Хосока звучит хрипло, когда он выдавливает из себя время. Сокджин без комментариев вводит информацию под натужное гудение механизмов. На экранах со скруглёнными углами плавает молочный туман, формируя нечто в своей глубине.              Хосок автоматически откручивает вентиль кислородной маски до предела, но воздуха всё равно не хватает. Сердце бьётся так, что способно разогнать до максимума любой двигатель.              На левом экране возникает Элси. Как живая. Ладони сложены лодочкой на уровне талии, улыбка ярче лучей Халоса, а свет в глазах может согреть тысячу городов.              Хосок задыхается. Его кислород пахнет дынями и мёдом, а сердце виснет в тупой болезненной невесомости, от которой чернотой по венам расползается ужас одиночества.              Бесценный миг «до», украденный у эндапа, и серебро снова жжёт скулы Хосока под маской.       — Дальше, — едва шепчет он.              Сокджин слышит. А может — угадывает. Глаза Смотрителя за круглыми линзами наполнены сочувствием, когда он нажимает другую клавишу.              На правом экране возникает Элси, миг «после». Один в один — тот же свет в глазах, та же улыбка, сложенные лодочкой ладони… Хосок готов уловить малейшие изменения — пусть ещё один миг прибавится к его памяти! Может она успела моргнуть? Улыбнуться чуть шире, повернуть голову?              Вот только он не готов к тому, что видит.       В ладонях Элси лежит липовый лист из рычажков и шестерёнок, и цепочка свисает с её ладоней.       Лист, который в этот самый миг жжёт драгоценным металлом карман Хосока.              Мир опрокидывается. Гул механизмов превращается в отдалённый шум в ушах. Хосок не в силах отвести взгляд от экранов, мозг отчаянно пытается найти ошибку, сбой, подвох.              — Нет… — шепчет он. — Этого… не может быть.       — Разве ты не сказал, что она не успела поймать Предложение? — голос Сокджина глухой, озадаченный. Он что-то переключает на клавиатуре, изображение Элси справа мигает, и Хосок с каким-то звериным рычание хватает Смотрителя за рукав — отодвинуть от драгоценных изображений, где Элси, его прекрасная светлая Элси — приняла его Предложение!              — Она его поймала! — как безумный, ничего не понимая, не слыша, не видя из-за жара, бегущего по жилам, Хосок чуть не тычет пальцем в экран, и теперь уже Сокджин отодвигает его подальше. Впивается руками в плечи.              — А ну спокойно! — повышает он голос. И продолжит ровно, почти монотонно. — Всё может быть. Аномалии случаются. Реже, чем раз в тысячу циклов. Сбой в записи. Глюк матрицы.              — Это не глюк! — голос Хосока срывается на крик. Он рвётся к экрану, тянет палец к сияющему листку в её руках. — Смотри! Она держит его! Она его поймала! В этой… в этой реальности он падает на песок! Он у меня! — Он судорожно запускает руку в карман и вытаскивает кулон, держа его перед лицом Сокджина. Цепочка звякает. — Видишь?! Она поймала его там! В другом… в другом времени, в другом месте! Она не исчезла! Она… её просто нет здесь! Вот, смотри!              Слишком быстро, слишком нервно, дёрганое движение, с зажатым кулоном в руках — Хосок дёргает ладонь, стремясь показать, доказать некую теорию, что болезненной вспышкой озаряет мозг, никак не желающий смириться с потерей.              Только Сокджин быстрее. Перехватывает кисть, дёргая Хосока подальше от стен, и … не удерживает равновесие сам.              Темноволосый затылок Смотрителя соприкасается со стеной. Скрип иглы, вылетевшей из стены, Хосок слышит до тихого, невнятного, хриплого «Ох!»              Он замирает напротив Сокджина. У того в широко распахнутых глазах за круглыми линзами застыло недоумение, детская непонятная растерянность. Он не шевелится, и Хосок вдруг припоминает и про перчатки, и про иглы, и про яд, и про пятьдесят интервалов под воздействием парализующего токсина.              Он теряется. Всего на долю секунды, пока где-то внутри истерит ребёнок, который не знает, то делать. Но тут же учёный, что столько лет приходит на выручку ребёнку, выдаёт ту-ду лист: осторожно отодвинуть Сокджина от стены, дотащить через Платформу до его кабины, уложить, возможно — найти антитоксин в аптечке Смотрителя, по необходимости вызвать спасателей…              Нервно сглатывая, стараясь не касаться стен, он дёргает Смотрителя на себя за воротник плаща. С тихим противным многократным чпоком тело отлипает от стены, и Хосок с ужасом, как будто время резко замедляет ход видит, как в стену втягиваются не одна, а с десяток игл.              Одна доза — обморок на двадцать пять интервалов. Но если их больше десятка?       Эндап?              Тело Сокджина неподвижно висит на Хосоке. Тот чуть не отскакивает в ужасе от момента, когда эндап случится и с ним — заодно. Смотритель глухо падает на пол.       И не исчезает.              Хосок стоит, задыхаясь от паники, ужаса, клокочущего в горле крика, миг, второй, двадцатый — а тело Смотрителя лежит на полу, как брошенный мешок с тряпьём. В мире, где люди исчезают бесследно, просто падение и тишина — это что-то настолько чуждое, что мозг отказывается это обрабатывать.              Кажется, проходит треть интервала, пока к Хосоку возвращается способность хотя бы шевелиться. А может — требование организма, у которого заканчивается кислород. Маленький баллон не рассчитан на долгое пребывание вне помещений, и точное не внутри РЭСа.              Сокджин по-прежнему лежит на полу.       Не встаёт.       Не движется.              Хосок делает усилие над собой, когда наклоняется и осторожно прикасается ногой к плащу. Ничего. Наклоняется. Кладёт пальцы на шею, под маску. Тишина. Ни пульса, ни дыхания. Только нарастающая, леденящая странность происходящего.              Мысли озаряют вспышками, минуя панику-ужас-крик: вспышка — они в РЭСе; вторая — РЭС — причастен к эндапу не только как свидетель; третья — Смотритель никуда не исчезнет, если его не вытолкнуть наружу… Неужели здесь, в этой железной скорлупе, висящей над бездной… здесь эндап не работает?              Хосок задыхается. Гостевой баллончик с кислородом из хеликоптера подходит к концу. Ему надо бегом добраться до кабинки Смотрителя, либо вернуться вниз…              Он тянет пальцы к маске Сокджина, сдирая ту с его лица. Прекрасного, белого, не-живого лица, с неподвижными антрацитовыми глазами, которое даже не думает исчезать.              Пальцы словно сами по себе движутся, откручивая вентили, присоединяя баллон смотрителя к своей маске. Он гораздо больше, его хватит надолго… Но зачем надолго? Что Хосоку тут делать?              Не страх, не отвращение, а жгучее, всепоглощающее любопытство хлещет по нервам, смывая остатки шока.              Он смотрит на двух Элси, неподвижно застывших на экранах. Миг «до», миг «после», ложь, которой их кормят интервал за интервалом.              РЭСы отвечают не за сохранность данных, а за сам эндап? Адские машины, похищающие людей? Как? Телепортация невозможна — Хосок, лучший на потоке Механистики, был в этом абсолютно уверен. Что же такое эти адовы РЭСы? И где тогда Элси?              В голове словно что-то щёлкает, и весь ужас, боль потери, страх испаряются окончательно, будто переключили тумблер на позицию «Хосок — учёный». Он хладнокровно сдирает с неподвижного тела у ног перчатки, касается клавиш, пробуждая экраны, задаёт команды. Лучшему на потоке Механистики ничего не стоит взломать простую систему распечатки данных. Ужасающе медленно что-то бурчит в глубинах РЭСа, пока из щели не выползает прозрачная пластина дискорда. За ней медленными нитями тянется переливающаяся жидкость, отлипает, застывая голубоватыми каплями на стене. На одной стороне Элси с пустыми ладонями, на втором — как обещание, — его лист, его Предложение, которое она приняла…              Локоть задевает футляр с инструментами у пояса — неизменный атрибут любого Магистра. Взгляд, прикованный к лицу смотрителя, вспыхивает любопытством.              Инструмент. Данные. Возможность.              Ким Сокджин больше не человек, не друг, не враг. Он — феномен. Объект наблюдения. Уникальный случай, попавший в контролируемые условия.              Хосок достаёт скальпель. Лезвие блестит в синем свете ламп. Его дыхание выравнивается, руки перестают дрожать. Он присаживается на корточки. Эйдетическая память, его бесценный дар, начинает работу, фиксируя каждый миллиметр: цвет кожи, расположение родинок, напряжение мышц. Он методично, с хирургической точностью, начинает разрезать ткань плаща, а затем и одежды под ним. Никакой поспешности, только холодный, ясный анализ. Каждый разрез, каждый слой — шаг к пониманию. Как устроена эта машина, которая теперь не работает? Где шестерёнки, где провода, где насос, качающий кровь? Он изучает, запоминает, мысленно составляя трёхмерную схему. Механика, лишённая главной тайны — духа, но от того не менее совершенная.              Жилы, вены, артерии. Всё то, что изучается на Бионике, и никогда — в лабораторных условиях. Любопытство сильнее с каждым надрезом, с каждой каплей крови, вытекающей на решётчатый пол. Она исчезает, когда просачивается вниз? Или её количество настолько мало, рассеянное по небу, что эндап на неё не действует? Фиксирует ли РЭС каждую каплю?              Пальцы, кисти, плечи. Ступни, ноги. Кости. Глаза, нос. Зубы. Как далеко тянется язык? Что скрыто за глазницами? Как расположены на самом деле ткани в рёберной клетке?              Хосок встаёт, когда работа окончена, а в голове складывается безупречная, пугающая своей детальностью модель. Оглядывается.              Синеватые нити загадочной жидкости на стенке продолжают мерцать ненормально ярко для тёмного, тесного, забрызганного тёмным помещения. Ему нужно… прибраться.              Хосока передёргивает — всего лишь раз, из глубин поднимается желание немедленно принять душ. Тело действует словно само по себе — он открывает дверь и…              Всё исчезает. Эндап, мгновенный, будто только и ждал вот этого — доступа к остальному пространству, скрывая в тесной глубине тайну мироздания. Ни капель крови, ошмётков плоти, брызг на стенах, кусков одежды — внутренность РЭСа чиста, будто по ней прошлись профессиональные клинеры. Пустота. Чистота.              И всё ещё желание немедленно принять душ.              Взломать панели ручного управления для Дважды Магистра дело нескольких мигов. Хосок переназначает маршрут. В его голове слишком много всего, и это всё колотится бешеным калейдоскопом, не давая сосредоточится на хотя бы одной проблеме: эндап Элси, не-эндап Сокджина, Чимин под этанолом, слепая Сэйшн, капли прозрачной синей жидкости на стене, дискорд в кармане, который тихо постукивает о кулон… И над всем этим чёрной тучей висит громада РЭСа, который ему очень, очень нужен, чтобы разгадать все загадки.               И точно вернуть Элси.