Глава 4. Асимптота

      Драгоценные четыре интервала потеряны — он бродит по пустыне, выбираясь из укромного местечка далеко за линией города, где надёжно под каменными сводами пещеры и слоем песка спрятан РЭС. Жажда мучает его чуть ли не больше эндапа Элси — он приходит к выводу, что лучше бы раствориться в пустоте вслед за ней, чем пытаться с таким сухим горлом добраться до защитной стены. Жестянка-Пропускной Пункт не удивляется Чон Хосоку и его личному жетону: Маркор, город учёных, город высоколобых, повидал всякое, и одинокий заплутавший за стенами Магистр с очередной задачкой — привычное дело.              В тени Жестянки он вдруг думает, что это вопиюще нечестно. Всего-то лишь жажда, но разум словно очищен от всего происшедшего утром. Эндап Элси, игла в вене Чимина, слепая Сэйшн с пристальным взором вслед хеликоптеру, и не-эндап смотрителя в тёмном чреве РЭСа. Но из всего этого после утолённой жажды остаются лишь синие нити странной, невиданной доселе жидкости на стенке РЭСа, а остальное выцветает, словно старая покорёженная киноплёнка.              Нарушая все правила приличия, он берёт с собой в вагон монорельса целую бутылку воды, будто не город собирается пересечь до своей башни Практикума, а вернуться в пустыню. Народ на сиденьях рядом косится, отодвигается — что взбредёт в голову странному типу со значком Дважды Магистра на чёрной одежде? Кто носит с собой запас воды? Кто надевает чёрное в День Хорошей Погоды? Почему одежда в песке, будто у Жестянки нет запасного комплекта после пустыни?              Хосок не видит обращённых на него взглядов, не замечает, что остаётся один на сиденье для троих. Он смотрит в окно, вцепившись в прохладное стекло под ладонями, вливаясь в ритм стучащих над головой колёс.              Ту-дум. Элси «до», Элси «после». Ту-дум — Элси-пустые-ладони, Элси-поймала-его-Предложение. Ту-дум…              Дискорд жжёт карман, невыносимое желание вытащить его, посмотреть, удостовериться — всё так? их две? обе разные? — смывается визгом тормозов на остановке.              «Откуда?» — приходит вместе с шипением открытых дверей и глотком свежего городского воздуха, пропитанного зеленью парков, не жгучего, не раскалённого, как в пустыне. А там, в пустыне, вместе с тонкой взвесью пыли, осыпалось и впитались в песок … смотритель, исчезнувший из РЭСа, едва он открыл дверь; смотритель, взмах за взмахом скальпеля превращающийся в запчасти; смотритель, из затылка которого с тихим липким звуком убрались иглы с ядом; Сокджин, защитивший его от этого яда… Слепая Сэйшн, что слишком пристально смотрела вслед поднимающемуся хеликоптеру.              Что чуют слепые, когда так безошибочно находят невидящими глазами того, кто находится перед ними?              Щелчок закрытых дверей, прохладное стекло под ладонями, ту-дум – ту-дум, Элси «до», Элси «после».       Ту-дум. РЭС не может, физически не может зафиксировать то, чего не было.       Ту-дум. Но может — возможно ли это? — узнать то, что есть, но просто не здесь?              Щелчок, прохладный воздух, синие нити на стенке РЭСа, синяя жидкость отблесками в тумане экранов, формирующая образ Элси «до», Элси «после»…       Ту-дум. Механизм, нутро которого недоступно Хосоку — пока он не пройдёт Механистику до конца, не поступит на Рэсионику, не получит звание Трижды Магистра.       Ту-дум. Долгие-долгие-долгие циклы, а у него (было!) всего сто интервалов, и он уже развернул РЭС на другой временной путь.              Как теперь узнают братья, подруги, учителя о том, что Элси больше нет? Если Хосок им не скажет?              Если бы не РЭСы… как люди узнавали бы об эндапе каждого одиночки, что исчезает без свидетелей?              — Ваша остановка, Дважды Магистр, — его плеча вежливо касается кондуктор.              Хосок встряхивает головой, ошалело мотает ею по сторонам. Вагон замедляет ход. Вокруг него по-прежнему царит пустота, кондуктор выполз из своего привычного гнезда, явно видя странного учёного в запылённой песком одежде, с бутылкой в руках.              — Зачем вам это? — так же вежливо спрашивает кондуктор, указывая на бутылку. — В вагонах всегда есть чистая свежая вода, — он мягким жестом указывает на кофе-бар в углу, где не только краники с водой, но и огромное разнообразие напитков.              Сморгнуть, изобразить недоумение. Уставиться на бутылку так, будто сам её впервые видит — а он и правда не помнит, зачем взял её с собой у Жестянки.              — Ох… — удивление расцветает на лице хлопаньем ресниц, дёрганьем уголков губ. Кондуктор догадается, что оно насквозь фальшивое? — Сам не знаю. Кажется, задумался настолько сильно после пустыни, что просто забрал с собой. Простите. Утилизируете? — протянутая бутылка словно дар собственной лжи, взятка за спокойный выход из монорельса.              Двери с тихим шипением раздвигаются на его остановке.              — Разумеется, — улыбка на лице кондуктора, облегчение в глазах как пропуск в нормальный, привычный мир. — Хорошего вам дня, Дважды Магистр!              Хосок кивает и делает шаг из вагона. Нормальный мир и правда клубится запахами зелени, тщательно задуваемыми вентиляторами из парков; топким жжёным дымком пара из труб автомобилей; разогретым ароматом галолитовых батарей, ловящих лучи Халоса; такой обычной дорогой от остановки до собственного Практикума.              Он очень нормальный, этот мир, этот город, вот только больше не привычный разу — в нём больше нет Элси.              Ступени Практикума кажутся чужими. Вестибюль незнакомый. Коридор — будто он видит его первый раз. Как странно — собственная рука тоже словно чужая, нажимает привычно чужую ручку чужой узорчатой двери в чужую лабораторию…              Знаком, пожалуй, только Чонгук, практикант-первогодок, что кидается к нему, скрывая удивление в глазах.              У Хосока уши словно затягивает плёнкой. Чонгук говорит — всегда слишком много, на его вкус, говорит. Он говорит всегда по делу, но Хосок уверен — без семидесяти пяти процентов слов он вполне мог бы обойтись. Кто вообще берёт первым образованием Механистику? Не зная себя и собственный организм без Бионики, как работает мозг, почему слова опережают мысли, где скрываются рычаги психики — куда он лезет?              …я не ждал, но как хорошо, что вы пришли именно…       Как же хорошо Хосок знает Бионику теперь. Зрелище… смотрителя?.. как же трудно теперь то, что осталось от него, обозвать Сокджином… Оно застыло перед глазами навечно, и Хосоку вдруг потребовалось немедленно записать всё, что он видел тогда, будто его эйдетической памяти недостаточно. Хотя о чём он? Ему — вполне хватит, но тем, кто будет за ним? Грядущему человечеству? Разве получат они ещё одну такую возможность? Один такой… смотритель даёт больше, чем три курса Бионики подряд. Где тетрадь? Где чернила? Ему срочно нужно начать вести журнал…              …ведёт себя просто… согласно предсказаниям…       А разве «после» дискорда — не предсказание? Вроде детской игры «через интервал»? Наивная попытка детей узнать, что ждёт их после уроков, вечером после игр дома, утром, когда их разбудят в школу? Что если РЭСы — не только наблюдатели, дают возможность не только помнить об ушедших, но и дарят кусочек вероятного светлого мига, которого никогда не было?              …держится стабильно на отметке в восемь с половиной атмосфер, я сверяюсь каждый…       Но откуда тогда такая стабильная картинка в РЭСе? Будто он и правда запечатлел Элси, просто не ту, что исчезла, а ту, что осталась в Мире — только не в этом…              …по северной ветке, стрелка манометра всегда дёргается на одну…       …а в другой его ветке?              …же признак оксидной плёнки…       И единственный признак этого другого мира — та самая неизвестная Хосоку синяя жидкость из РЭСа?              …вчерашняя промежуточная фракция. Посмотрите на вязкость! Она не как вода, а уже как…       Но тогда РЭС — всего лишь промежуточная станция между двумя мирами?              …во второй реторте с цинком…       И Элси во втором всё ещё жива, с недоумением крутит в руках его липовый лист, его Предложение, или отчаянно носится по тому Миру, после эндапа его, Хосока?              — …а разве вы не говорили, что проведёте день с Элси?              Родное имя, будто выброшенное из головы чужим юношеским голосом, обретает разом и вес, и плоть, и боль, блескучей пылью танцуя посреди огромной лаборатории Практикума, сплошь заставленной механизмами, ретортами, колбами, циферблатами. Глаза Чонгука напротив — сияющие от экспериментов, новизны, любопытства, с мягким вежливым интересом всматриваются в него. Он даже чуточку наклоняется в порыве этого любопытства, готовый восхититься учёным, что плотские забавы предпочёл чистому пламени Его Величества Науки.              Хосок молчит, пустым взглядом глядя на Чонгука, и ловя малейшие изменения — благожелательное любопытство, недоумение, тревога, страх, — и лёгкое касание к плечу, почти на грани дозволенного между Магистрами:       — Сонбэнним, у вас всё в порядке?              Рука дёргается к карману с дискордом — показать, огорошить, чтобы увидеть, прочувствовать, испытать ужас в таком ярком юношеском взгляде, будто это облегчит его, Хосока, боль. Но вместо этого пальцы тянут из кармана липовый лист, который безжизненно падает на аккуратно разложенные на столе пустые тетради.              — Она… она не успела… То есть, сложила ладони и не… и не успела. Эндап.              Ужас. Тот самый ужас, который Хосок отчаянно ищет в глазах других при вести об эндапе, но ему всё равно недостаточно. Недостаточно силы этого ужаса — у Чонгука он во взгляде лишь мимолётно мелькает, а ему хочется, чтобы тот застыл, замер, огорошенный, раздавленный грозной силой, с которой никто не справится. Может, тогда ему станет легче, и собственный стыд за ту бездну, в которую он окунулся, пока спустившийся РЭС на место эндапа Элси считывал данные? Хосок не мог пошевелиться, не мог закричать, не мог даже толком вздохнуть — пока какая-то сердобольная пожилая пара просто не увела его оттуда.              — Сонбэнним! — охает Чонгук, и ужас сменяется мгновенно в его глазах сочувствием. И вот оно — бездонно и необъятно, и так близко, что у Хосока опять жжёт глаза.              — Не надо, — он отстраняется, пока сдавленное горло выплёвывает слова. Рассеянно перебирает для чего-то разложенные на столе пустые рабочие журналы и тетради. — Всё… всё хорошо.              — Приехали работать, чтобы… ну, чтобы не думать? — ох, какой же у него навязчивый противный писклявый голос. Отослать его прочь, пусть тоже отдохнёт в День Хорошей Погоды? Но как же текущий эксперимент? — Или… или мне уйти?              — «Синхрониум» требует внимания, а я не могу им заниматься, — кажется, получается излишне резко. Чонгук отступает, наконец-то вдруг понимая, что его присутствие Хосоку здесь и сейчас нежелательно. — А я… о, если бы я только мог заняться РЭСами! Но нет — Четырежды Магистр, не меньше, прежде чем меня подпустят к Полигону в пустыне!              — Ну да, ну да, — как-то неожиданно растерянно замечает Чонгук. Он отходит в сторону, немного нервно стучит по циферблату давления в аппарате для «Синхрониума», их последнего эксперимента, и Хосок пытается вслушаться в привычный звуковой фон Практикума без назойливого юношеского голоса. Клик-клик, кап-кап, тик-так, бульк и клац, мерные звуки приборов, восхитительная мелодия знаний, действует лучше любого сочувствия, дарит надежду и силу разгадать чёртову загадку РЭСа и синей жидкости. Ему нужно всего лишь…              — У меня друг работает на Полигоне, — выпаливает ни с того ни с сего Чонгук, и Хосок резко разворачивается к нему, желая выплеснуть гнев от прерванного рабочего настроения, которое он, кажется, поймал в мерных звуках Практикума. — Он Четырежды Магистр, и… и как раз работает с РЭСами. Может… может я могу отбить ему телеграмму? Вдруг он согласится с вами встретиться? То есть… ну, к РЭСам вас, разумеется, не подпустят, но он может много вам рассказать, чтобы… чтобы утешить?              Четырежды Магистр. Полигон. Шестнадцать Амфитеатров вокруг одного завода в пустыне, и каждый Амфитеатр — личный Практикум каждого из шестнадцати работающих там Четырежды Магистров.              Наверняка друг Чонгука поможет ему приблизиться к тайне РЭСов.       И к Элси.              — Отбивай, — кивает Хосок. Он смотрит на рабочий журнал с безупречно чистой страницей, и ему кажется, что цвет, как снег, морозит его пальцы — рукам почему-то до ужаса холодно. — Не думаю, что он сможет принять меня в День Хорошей Погоды…              — Сможет, — с неожиданной спокойной уверенностью отвечает Чонгук. — Мин Юнги почти как вы, любит работать больше всего на свете, только у него нет… девушки…              Хосок поднимает голову.              Чонгук, наверняка, прикусил язык, кляня себя за неосторожные слова. Горечь впервые наполняет рот Хосока, будто «у меня теперь тоже нет» способно как-то поднять его к Халосу из непроглядной тьмы.              — П-простите, — сбивается Чонгук. Телеграф стрекочет, и Чонгук поспешно выхватывает ленту, чуть её не оборвав. — Он готов! Он согласен с вами поговорить!              Хосок только кивает, не в силах ответить. Голова как на ржавом шарнире: качни чуть сильнее — и отвалится, пока в висках стучит монорельсовое «Эл-си до», «Эл-си пос-ле».       — Где он?              — Второй Амфитеатр, он вас встретит у Жестянки Полигона… Сонбэнним, — голос такой виноватый за неосторожную фразу, что Хосок невольно жмурится, не в силах простить, как и принять сочувствие. — А хотите, я её… я её нарисую?              Хосок оборачивается, будто впервые увидев Чонгука. Страсть, и молодость, и яркость — почти всё то, что он видел в Элси, только в мужском обличье. Может, потому и согласился впервые в жизни на присутствие практиканта, ибо его холодному сердцу вечно не хватало вот такой яркости и такого тепла?              — Нарисуешь?              — Я отлично рисую. И… и хорошо помню Элси, — и снова её имя из чужих уст шарахает по нервам электрическим разрядом. Желание заткнуть Чонгука, заставить замолчать почти выливается в акт насилия, но достаётся только руке Хосока, которой он с такой силой впивается в косяк двери, что сустав ломит от боли.              — Нет! — выплёвывает он прямо Чонгуку в лицо, и миг злорадства вдруг вытекает дозой дофамина в мозг, когда он видит, как гаснет разочарованно взгляд практиканта.              Что-то, как молочный туман на экранах РЭСа, смутно и неоформленно плавает на задворках сознания, неясная, но очень важная мысль, которую Хосок жаждет вытянуть на свет. Но она ускользает, подобно юркой рыбке в Водной Клепсидре Парка. И эта рыбка со странным именем «Память об Элси» кажется невыносимо важной Хосоку.