Часть 3

Великий Зал Винтерфелла, обычно суровый и аскетичный, преобразился до неузнаваемости. Громадные дубовые балки были увиты гирляндами из сосновых ветвей и зимнего папоротника, а в центре пылал исполинский камин, отбрасывающий пляшущие тени на каменные стены. Воздух был густ от ароматов жареного мяса, свежего хлеба и пряного вина. Гул голосов, смех и музыка барда сливались в оглушительную симфонию. Королевская семья восседала на высоком помосте рядом со Старками. Король Роберт, уже изрядно навеселе, громко требовал ещё вина и хлопал Неда по плечу, вспоминая былые битвы. Королева Серсея сидела с холодной, отстранённой улыбкой, её зелёные глаза скользили по залу с лёгким презрением. Ей не нравился Север, Старки, их пресная и грубая еда, обычаи. В этом месте её всё выводило из себя. Принц Джоффри выглядел скучающим и надменным, а принц Томмен робко клевал носом. И снова, в тени своей блистательной сестры, сидела юная Мирцелла. Она была одета в скромное платье бледно-голубого шёлка, её золотые кудри аккуратно уложены. Она старалась есть, как учили, глядя на свою тарелку, и лишь изредка украдкой бросала взгляд на окружающих. И вот, когда пир был в самом разгаре, в зале появилась она. Аргелла Баратеон вошла не спеша, позволив всем присутствующим рассмотреть себя. И зал затих. Её платье было шедевром портновского искусства, идеальным синтезом двух её кровей. Основой служил бархат цвета ночного неба — глубокий чёрный, украшенный тончайшей золотой вышивкой. Вышивка изображала свирепого золотого льва Ланнистеров, вставшего на дыбы на уровне её груди, его когти и клыки были вышиты серебряными нитями. От льва вниз, по стройному силуэту платья, расходились изящные ветвистые рога королевского оленя Баратеонов, также вышитые золотом. Платье имело глубокий, но элегантный вырез, подчёркивающий её женственность, а длинные, и расклешенные к кистям, рукава ниспадали практически до самого пола, скрывая кисти рук. Но больше всего поражали украшения. На её чёрных, уложенных в сложную и одновременно как будто небрежную причёску волосах, сидела небольшая диадема. Она была сделана из светлого золота в виде переплетенных оленьих рогов, и в месте их схождения горел единственный, но огромный изумруд, точно повторяющий цвет её левого глаза. На шее — ожерелье из золотых звеньев, с подвеской в виде львиной головы с глазами-сапфирами, что откликалось лазурью её правого глаза. Поверх плеч был накинут плащ из чёрной ткани, отделанный темны мехом для тепла. На тонком поясе из золочёной кожи висел тот самый валирийский кинжал в ножнах из чёрной кожи, рукоять которого, украшенная золотыми листьями, мирно покоилась у её бедра — дерзкое напоминание о том, что эта красота не беззащитна. Она была воплощённой бурей, закованной в бархат и золото. Её кожа на контрасте с тёмной тканью казалась ослепительно белой, а россыпь веснушек придавала лицу очаровательную жизненность. Когда она шла к высокому столу, её походка была плавной и уверенной, полной кошачьей грации. Улыбка, которую она даровала отцу, была ослепительной, но в ней читалась не только дочерняя нежность, но и внутренняя сила. Впечатление на зал было ошеломляющим. Серсея Ланнистер чуть заметно сжала губы. Взгляд её стал ещё холоднее. Она видела не свою дочь, а живое доказательство того, что её собственная красота уже не единственная и не главная в этом зале. «Слишком много Роберта, — пронеслось в её голове. Слишком дико, слишком вызывающе.» Роберт Баратеон расхохотался от гордости, его раскатистый смех заглушил на мгновение гул зала. «Вот она, моя буря! — проревел он. — Не чета этим бледным дочерям лордов!» Его взгляд скользнул по Мирцелле, и он, будто спохватившись, отвёл взгляд в сторону, но было поздно — все видели, на ком сосредоточено его внимание. Нед Старк был сдержан, но в его глазах читалось уважение. Он видел в ней не просто красавицу, а воительницу. Кинжал у её пояса говорил ему больше, чем все её украшения. Кейтилин Старк ощутила тревогу. Эта девушка была слишком могущественной, слишком яркой. Она была живым огнём, способным привлечь не только восхищённые взгляды, но и сжечь всё вокруг. Робб Старк не мог отвести глаз. Все образы, нарисованные его воображением во время разговора с Теоном и Джоном, оказались бледными и невыразительными по сравнению с реальностью. Он видел не просто красоту, а её суть — силу, закованную в изящество. Когда её разномастные глаза на секунду встретились с его взглядом, он почувствовал, как кровь приливает к лицу. Теон Грейджой присвистнул уже по-настоящему, без насмешки. Его похабная ухмылка сменилась откровенным восхищением. «Ну что, Сноу, — прошептал он, — ещё думаешь, что это «сказки»?» Джон Сноу молча смотрел на неё, и его первоначальный скепсис растаял, как снег под солнцем. Он не видел в ней интриганки. Он видел... равную. Девушку, которая, как и он, балансировала между двумя мирами. В её глазах он увидел ту же внутреннюю борьбу, что была и в нём самом. Арья Старк смотрела на Аргеллу с открытым ртом, забыв о еде. Она видела не принцессу, а воительницу в великолепном платье. Кинжал у её пояса говорил Арье больше, чем всё её великолепие одежд и украшений. Санса Старк была в полном восторге. Это был образ, о котором она мечтала: прекрасная принцесса, сияющая, как драгоценность, но с налётом опасности, как в песнях. Аргелла заняла своё место, и пир продолжился, но атмосфера в зале изменилась. Она стала его неоспоримым центром, живым воплощением мощи и красоты королевской власти, и каждый присутствующий понимал — эта «маленькая буря» может либо осветить их путь, либо смести всё на своём пути. Пир в Винтерфелле набирал силу, подобно шторму. Воздух гудел от смеха, музыки и звона кубков. Но для Робба Старка весь этот гул отступил на второй план, превратившись в отдаленный гром. Его мир сузился до пространства между высоким столом и местом, где сидела Аргелла Баратеон. Он наблюдал за ней, и его интерес, рожденный слухами и первым впечатлением, теперь креп, обрастая плотью и кровью. Это был не взгляд Теона, полный похотливого любопытства, и не настороженное наблюдение Джона. Это был взгляд будущего лорда Севера, оценивающего равную. Взгляд мужчины, плененного женщиной. Он видел, как она вела себя за столом. Не с жеманной грацией южной леди, а с уверенной непринужденностью. Она могла громко рассмеяться на какую-то грубоватую шутку отца — смех ее был низким, мелодичным, словно перекат морской гальки, — и тут же, через мгновение, обернуться к леди Кейтилин с вежливым вопросом о северных обычаях, и в ее глазах читалась неподдельная любознательность. Робб видел, как ее тонкие пальцы сжимали кубок — не изнеженно, а уверенно, словно она с тем же успехом могла сжать рукоять меча. Он заметил, что она почти не притронулась к сладким винам, предпочтя им обычный эль, и это невольное проявление стойкости вызвало в нем одобрение. И тогда, когда Роберт, разгоряченный вином и воспоминаниями, снова принялся прославлять свою дочь, Робб решился. Он поднялся с места, его движения были спокойными и полными врожденного достоинства. Взяв свой кубок, он подошел к королевскому столу и склонил голову сначала перед королем и королевой, а затем перед Аргеллой. «Ваша милость, — обратился он к ней, и его голос, обычно твердый и командный, звучал сейчас мягче. — Винтерфелл и весь Север чтят ваш приезд. Но слухи, что бежали впереди вашего кортежа, как оказалось, были скупы на похвалы. Они не смогли передать и половины того, что видят мои глаза.» Аргелла подняла на него свой разномастный взгляд. Зеленый глаз, казалось, оценивал его, изучал, как шахматную фигуру. Голубой — светился живым интересом. На ее губах играла легкая, чуть насмешливая улыбка. «Лорд Робб, — ее голос был тихим, но он прорезал шум зала, словно лезвие валирийской стали. — На Севере, я слышала, ценят прямоту. Но я не знала, что она так искусно сочетается с красноречием. А какие же слухи, позвольте поинтересоваться, дошли до вас?» «Говорили, что дочь короля прекрасна, как утро в Королевской Гавани, — начал Робб, глядя ей прямо в глаза. — Но утро бывает разным. Иногда — тихим и ясным. А иногда — предвещающим бурю. Говорили, что вы сильны духом. Но не уточняли, что ваша сила — это не упрямство ребенка, а несгибаемая воля воина. И, простите мою дерзость, — он позволил себе короткую улыбку, — они забыли упомянуть о вашей мудрости. Лишь мудрый человек может с одним взглядом понять душу целого края.» Он поднял кубок. «Так позвольте мне исправить эту оплошность. За вашу красоту, что затмевает самую яркую звезду! За вашу силу, что могуча, как стены Винтерфелла! И за вашу мудрость, что, я уверен, еще покажет себя. Добро пожаловать на Север, принцесса Аргелла.» Зал на мгновение затих, впечатленный речью молодого Старка. Затем раздался оглушительный рев одобрения. «СТАРК! АРГЕЛЛА!» — кричали северяне, стуча кубками по столам. Аргелла смотрела на Робба, и на ее лице играли сложные чувства: удивление, лесть и то самое уважение, которого он бессознательно добивался. Она медленно подняла свой кубок, ее пальцы сжали его крепко. «Я пью за ваше здоровье, лорд Робб, — сказала она, и теперь в ее голосе не было и тени насмешки. — И за гостеприимство вашего дома. Если все северяне так же честны и благородны, как его будущий правитель, то, я думаю, мне здесь понравится.» Она отпила, не сводя с него глаз. И в этот момент, среди шума и веселья, между наследником Севера и дочерью Бури пробежала искра. Не детского увлечения, а глубокого, взрослого признания друг в друге родственной души — сильной, честной и обремененной долгом.   Робб вернулся на свое место под одобрительный взгляд отца и задумчивый — Джона. Теон что-то говорил ему, хваля его «ход», но Робб уже не слышал. Он смотрел, как Аргелла снова погрузилась в беседу, но теперь он знал — вечер прошел не зря. Он не просто произнес красивый тост. Он бросил вызов. И по тому, как она ему ответила, он понял — его вызов был принят. После тоста Робба атмосфера в зале стала иной, более наэлектризованной. Его слова, полные чести и искреннего восхищения, прозвучали как вызов всему южному высокомерию, и северяне ответили ему громовым одобрением. Для Аргеллы же это было нечто новое — её хвалили за красоту, боялись за нрав, но почти никогда не уважали за ум и силу так открыто и без тени лести. За высоким столом, Тирион Ланнистер отхлебнул вина и с интересом наблюдал за племянницей. Уголки его губ ползли вверх в едва заметной улыбке. «Ну что, маленький бес, — думал он, — каково это — встретить не просто восхищенного юнца, а молодого волка с честью в глазах и сталью в нраве?» Он видел, как изменился её взгляд после тоста Робба — насмешливый блеск сменился вдумчивой серьезностью. «Интересно. Король-отец видит в ней отражение своей молодости, Королева-мать — угрозу, а этот суровый северный наследник... кажется, разглядел её саму. Забавная игра начинается». Его брат, Джейми Ланнистер, сидевший рядом в белом плаще Королевской Гвардии, смотрел на ту же сцену с совершенно иными чувствами. Его знаменитая кривая усмешка была на месте, но в зелёных глазах не было и тени веселья. «Глупый щенок, — мысленно фыркнул он, глядя на Робба. — Видит красивую картинку и рыцарскую сказку. Он не знает, что за этой красотой скрывается весь гремучий коктейль её родителей: упрямство Роберта и безжалостность Серсеи». Взгляд Джейми скользнул по Аргелле, и он почувствовал знакомое раздражение. Она была живым напоминанием о Роберте, о его пьяном смехе, о его руках на Серсее... И всё же, в глубине души, он с неохотой признавал: «Она держится лучше, чем можно было ожидать. Не робеет. В этом есть доля львиной крови». Но это признание лишь заставляло его отворачиваться и наливать ещё вина. Пир продолжался. Музыканты заиграли мелодию более плавную, настраивающую на танец. И в этот момент Робб Старк, отложив в сторону последние сомнения, снова подошёл к Аргелле. На этот раз он не произносил речей. Он просто склонился перед ней в изящном поклоне, нарушив все правила этикета, которые предписывали ей, принцессе, делать первый шаг.   «Принцесса Аргелла, — сказал он, и его голос был твёрдым и спокойным. — Осмелюсь ли я пригласить вас на танец? Прошу прощения, если наши северные напевы покажутся вам слишком грубыми после придворных музыкантов». Аргелла посмотрела на его протянутую руку, затем подняла глаза на его лицо. Она видела в нём не только привлекательность, но и редкостную для её мира искренность. Она молча положила свою ладонь на его сильную, покрытую мозолями от тренировок, руку. «Я слышала, северные танцы требуют силы и выносливости, лорд Робб, — ответила она, вставая. — Надеюсь, я не разочарую». Они вышли на пространство перед высоким столом, расчищенное для танцев. И если танец Аргеллы был воплощением выученной грации — каждый шаг, каждый поворот отточены годами уроков, но при этом наполнены природной, почти хищной пластикой, — то движения Робба были мощными, уверенными и удивительно точными. Он вёл её твёрдо, но не грубо, чувствуя ритм в самой крови. Они не говорили. Им не нужны были слова. Их диалог велся на языке взглядов и прикосновений. Её разноцветные глаза, то вспыхивающие азартом, то смягчающиеся любопытством, были прикованы к его голубым, серьёзным и ясным. Он видел в них не просто диковинку, а отражение той самой бури, о которой все говорили, и ему, наследнику сурового Края Зимы, эта буря казалась бесконечно прекрасной. Для окружающих это было зрелище, достойное песен. Дочь Юга и Наследник Севера. Бархат и золото — против простых, но добротных шерстяных тканей. Две силы, столкнувшиеся не на поле боя, а в танце, и рождавшие при этом удивительную гармонию. Серсея наблюдала с лицом, высеченным изо льда. «Глупость. Сентиментальная глупость». Роберт ревел от восторга, не понимая половины подтекста, но видя, что его дочь «покоряет этого старковского щенка». Джон Сноу смотрел с горьковатой надеждой за брата и непонятной грустью за себя. Теон уже подсчитывал в уме политические выгоды от возможного союза. Когда музыка смолкла, Робб и Аргелла замерли на мгновение, всё ещё держась за руки, дыхание их было учащённым не от усталости, а от нахлынувших эмоций. «Вы прекрасный танцор, лорд Робб, — выдохнула Аргелла, первая нарушив тишину. «А вы — идеальная партнёрша, принцесса, — ответил Робб, не отпуская её руку. — Быстрая и.… непредсказуемая». В его глазах она прочитала не просто комплимент, а восхищение равного. И в этот вечер, полный музыки, огней и чужих взглядов, Аргелла Баратеон, впервые за долгое время почувствовала себя не пешкой в большой игре, а живым человеком. И это чувство было одновременно пугающим и пьяняще прекрасным.