Глава 34: Разоблачение

Он проклинал всё на свете: Министерство, Хогвартс, утро, птиц. Особенно этих птиц. И особенно Лавгуд. Драко Малфой стоял в хмуром мареве у хижины Хагрида, облачённый в лучшую мантию и страдания. Перед ним возвышался белоснежный шатёр, украшенный кричащим баннером: «Подарено мистером Малфоем». Луна сияла рядом с ним, как будто вручала сиротам единорога. Преподаватели хлопали, фотограф снимал. Все были счастливы, кроме одного человека, который пережил шесть стадий принятия и безнадёжно застрял на стадии под названием «бесконечная ярость с элементами эстетического презрения». Перед ним были они. Трепетокрылы. Маленькие, как чашка кофе. Пушистые, как плед. Глаза — бусинки, крылья — полупрозрачные, как лепестки. Они дрожали. Всё время. Невозможно было понять: они радовались? Пугались? Или просто вибрировали на частоте раздражения Драко? — Они чутко улавливают эмоции, — с восторгом сообщила Луна, поглаживая одну из птиц по голове. Та затрепетала сильнее. — Замечательно, — прошипел Драко. — Тогда пусть улавливают мою ненависть ко всему происходящему. — Мистер Малфой, слово? — воскликнула профессор Спраут с тем тоном, каким обычно сообщают, что кому-то предстоит поцелуй дементора. — Нет, — ответил он с ледяным достоинством. — Прекрасно, он согласен! — перевела она, уже аплодируя. «Предательство. От своих же преподавателей. На открытом воздухе. Под свист ветра.» Драко вышел вперёд. — Благодарю, что пришли, — начал он с тем же вдохновением, с каким читают завещание в присутствии особо неприятных родственников. Толпа моментально стихла, приковав свои взгляды к его фигуре. Среди присутствующих студентов он узнал Асторию, которая пыталась то ли подбодрить, то ли поиздеваться. «Когда-нибудь я приглашу её на ужин и подам ей холодную месть под соусом сарказма.» — Эти… — он выдержал паузу, выбирая между словами «чудо» и «ужас», — существа… Теперь под присмотром. И, надеюсь, под замком. Луна захлопала с энтузиазмом, как если бы он только что спас весь мир. — Рад, что мои средства… потрачены… на… доброе дело, — выговорил он, как будто говорил это под Империо. В этот момент одна из птиц, трепетнув крылышками, взлетела и обвилась вокруг его запястья. Он вздрогнул. — Улыбнитесь! — крикнул репортёр. — У меня лицо улыбающегося человека, — процедил он. Секунду спустя колдография была готова. Запечатлела его в момент унижения. Где-то в магической прессе в это время появился заголовок: «Малфой и Магия Милоты: Пушистый Трепет». Он не помнил, как сбежал. Может, даже не попрощался. Просто развернулся, отшвырнул трепетокрыла, который пытался откусить его пуговицу, и зашипел: — Я больше никогда не буду давать деньги без магического контракта. Никому. Никогда. Даже Лавгуд. «Особенно, Лавгуд.» На обеде Драко героически игнорировал все обсуждения, что всплывали вокруг него, как неприятные пузыри в болоте. Он с тоской вспоминал фанаток «Зеркальной Саги» — тех милых, слегка навязчивых девушек, что присылали ему любовные письма, исписанные цитатами и с засохшими лепестками. «Вот где была стабильность. И никакой тебе ответственности за пушистых дрожащих куриц.» Теперь даже они исчезли. Новые главы не выходили, фанатки сидели по уши в учебниках, а Драко остался один со своей репутацией, общественным мнением и трепетокрылами. Одни утверждали, что он пожертвовал катастрофически мало: «Где горы галеонов Малфоев? Где мраморные храмы для сов?» Другие насмехались: «Он бы ещё флоббер-червям помог!» Третьи, напротив, нахваливали: «Драко Малфой — герой невидимого фронта. Милота во имя добра. Незамеченный спаситель пульсирующих пернатых». «Да я вообще не был в курсе, кто это такие! И только сегодня узнал, что они — не выдумка Лавгуд!» Драко планировал морально подготовиться к вечернему разговору с Тео. Ночью с Луной они репетировали: что можно говорить, чего — категорически нельзя. И как сделать так, чтобы Тео их не спалил одним махом. Но день уже пошёл наперекосяк. Сосредоточиться на еде было невозможно, хотя подавали его любимый пастуший пирог. Он навеял воспоминание о том, как Луне удалось заказать у эльфов его прямо в башню старост. Драко даже подумывал прикинуться больным. Наложить на себя лёгкие маскирующие чары, вызвать жалость, остаться в башне и пережить всю неделю под одеялом с учебниками и с пирогом. Но подумать об этом как следует он не успел. Потому что в этот момент в зал влетела сова, как тень скорой кармы. С громким шмяком она сбросила на стол перед ним огромный свёрток, снесла тарелку с пирогом и опрокинула кубок с тыквенным соком, который струйкой потёк к нему на колени. Наступила тишина. Все замерли. — Обеденная почта — это новый уровень привилегий, — прокомментировал Блейз с ленивым интересом. Драко посмотрел на свёрток, как на сломанное предсказание судьбы. — Я ничего не заказывал, — сказал он. — И эту сову впервые вижу. — Или это премия? — вмешался Тео, отодвигая тарелку. — «За особые заслуги перед пернатыми». Драко начал промакивать салфеткой колени. «Если это действительно от Лавгуд… боюсь, ей придётся выслушать длинную лекцию о границах, вкусe и здравом смысле. А потом я её прибью. С любовью. Возможно, подушкой. С камнями внутри.» Драко опустил взгляд на свёрток. На обёртке аккуратным почерком значилось: «Драко Малфою, Хогвартс. Особое: не мять. Водорастворимое!» — …водорастворимое?! — повторил он вслух, голосом, полным предчувствия катастрофы. В этот момент Тео вдруг… замер. Глаза расширились. Всего на долю секунды, но Драко это уловил. А потом Нотт вдруг стал слишком невозмутим. Подпер щёку кулаком, глаза устремил в потолок, будто обдумывал трансгрессию в условиях лунной гравитации. «Какого хрена, Нотт?!» С опаской, как будто вскрывал коробку с взрывным артефекатом, Драко открыл упаковку. Внутри оказалась… другая коробочка. Ещё более аккуратная, жестяная. А в ней — акварельные краски, кисточки с выточенными вручную деревянными ручками, бумага с водяными знаками и маленькая брошюрка: «Акварель — когда слов недостаточно». В коробку уже полез Блейз, как кот к валерьянке. — Я думал, ты просто решил отмыть репутацию через птичек, — заявил он, — но теперь вижу: ты всерьёз решил сойти с ума. Краски, Драко? Бумага? Это твой крик о помощи? Драко захлопнул крышку, резко встал, и, метнув в Нотта взгляд уровня «иди сюда — и ты умрёшь», выскочил из-за стола с посылкой в руке. Он не знал, куда идёт. Главное — идти прочь. Но ноги сами несли его в башню старост. На полпути его догнала Астория. — Драко! — позвала она, запыхавшись. Он остановился, запрокидывая голову. «Что за день? Когда это прекратится?» Драко обернулся и увидел перед собой хрупкую, идеально причёсанную Асторию. Светлые волосы в двух косах-колосках, сияющая мантия, безупречная осанка. Она была как ходячий бал дебютанток, материализованный в теле семикурсницы. Он всегда считал, что Астории незачем учиться в Хогвартсе, она родилась готовой к жизни на страницах Светской Хроники Волшебного Мира. Её первая фраза в жизни, скорее всего, была «благодарю, но нет». — То, что ты сделал для трепетокрылов… — начала она с горячностью, непривычной для её обычно безмятежного лица. — Это не только благородно. Это очень умно. Их ведь трудно содержать, а вольеры — идеальные. Никогда бы не подумала, что ты так разбираешься. Хотя… наверное, стоило догадаться. Астория смущённо отвела взгляд, как будто только что призналась в любви к его мозгу. Он закатил глаза. — Прекрати, Гринграсс, — пробурчал Драко. — Всё это — ошибка. Очень красивая, очень пушистая ошибка. «Особенно, если ты понятия не имел, что финансируешь курятник.» Она заморгала. Видимо, пыталась переварить его ответ. Драко уже разворачивался, но голос ведьмы всё же догнал его: — Всё равно… спасибо. Им теперь лучше. Он не ответил. Только вздохнул, потому что ещё один хороший поступок был приписан ему случайно, и этого было достаточно, чтобы окончательно испортить день. Планы оставались прежними. Запереться в башне. Разобраться с Ноттом. Выжить. Желательно, в этом порядке. У входа кто-то стоял, прислонившись спиной к стене. Пэнси. Так вот почему её не было на обеде. Волосы растрёпаны. Щёки горят. В руках платок, который из «расшитого вензелями» эволюционировал в «потрёпанный яростью». Вид у неё был как у человека, побывавшего в месте, где разум и логика не выживают. — Что ты тут делаешь? — спросил Драко, поднимаясь по лестнице. — Заблудилась? Или караулишь мою репутацию, чтобы добить? Пэнси медленно повернулась. — Я только что пила чай с Лавгуд. Он замер. «А, ну это объясняет и взгляд в никуда, и запах лаванды, и ощущение, что мир — это гобелен из аллюзий и травяных настоев.» — Моё сочувствие, — буркнул он, делая шаг мимо. — Она говорила метафорами, Драко. — Голос Паркинсон дрогнул. — У неё чайник разговаривает. А заварка предсказывает погоду. Она предложила мне конфету, которая знает мои страхи. И это не фигура речи. Он медленно повернулся. — Ты съела её? — Съела. — Она замолкла на пару секунд. — Мне стало стыдно за третий курс. — Обоснованно. Я тогда с тобой перестал разговаривать. Пэнси сжала пальцы в кулак и вцепилась в его мантию. — Она не девушка. Она… она живое пророчество из запретного леса! Я думала, что это будет обычный допрос. Я хотела узнать про её отношения с Тео! — И? — Я не узнала ничего! Она сказала, что чувства — это как мандрагора в подростковом возрасте. И что ответы приходят, когда перестаёшь их искать. А потом обняла меня. Просто так. Я… — она глотнула воздух. — Я испугалась. Он пожал плечами. — Я тебя предупреждал. Не ходи к ней больше. — Что она такое, Драко?! — отчаянно завыла Паркинсон. — Лавгуд. — Он распахнул дверь в башню. — Она просто Лавгуд. Пэнси дёрнула Драко за рукав. — И ты всё ещё думаешь, что у неё нет романа с Тео? — в полголоса спросила она. — Если у неё и есть роман, — он оглянулся, — то, скорее всего, с ветром, картой звёздного неба и духами забытой комнаты предсказаний. И, что обиднее всего, у них это взаимно. Пэнси медленно кивнула: — Я больше не смеюсь над тем, что она разговаривает с мебелью, — прошептала она. — Потому что мебель отвечает. И, не оглядываясь, ушла. Драко устало покачал головой и вошёл в гостиную. Вечер продолжал рушиться с изяществом крушения поезда. Луна в это время нежно погладила заварочный чайник по боку и сказала: — Хорошо справился, — одобрила она, не отрывая взгляда от фарфора. — Её аура почти очистилась. Драко прищурился. Кажется, из пустого чайника действительно поднимался пар. Либо у него началась галлюцинация от переизбытка абсурда. — Тебе что-то пришло? — спросила Луна, заметив коробку в его руках. Он подошёл к столику и с глухим стуком бросил коробку. — Нет, — отрезал он, как приговор. Ровно в этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетел Тео, сияющий, как будто вошёл не в башню, а на подиум. В одной руке — кисть винограда, в глазах — наглая безмятежность. — Ты не испортил коробку? — Тео кинулся к посылке с выражением, будто там хранится смысл жизни. — Ты, — процедил Драко, — оформил на моё имя заказ на магловскую бумагу и краски? Луна, очевидно, решив, что сейчас будет интересно, плавно села на диван и устроилась поудобнее. — Я просто не хотел, чтобы это пришло на моё имя, — невозмутимо ответил Тео. — Это слишком интимно. Драко застонал. — Интимно?! — он чуть не задохнулся от возмущения. —…а чтобы это пришло мне на глазах у всей школы — это нормально?! Тео пожал плечами. — Ты завтракаешь здесь, — напомнил он с ангельским выражением. — И почту тебе приносят обычно сюда. Логистика. Никто не страдает. Луна тихо достала конфету из кармана, внимательно посмотрела на неё, как будто гадала, кто из двоих умрёт первым. — Никто?! — Драко мотнул головой в сторону выхода. — Ты это видел?! Завтра в газете выйдет статья «Малфой ищет себя в искусстве после измены Нотту». Тео хитро улыбнулся. — А ты не думал, может, это правда? — Что? — Драко сверкнул глазами. — Что ты был моей музой, — с той самой ленивой интонацией, от которой хотелось биться головой о ближайшую стену. — Тео, блять! — Да расслабься, — хмыкнул он и небрежно закинул в рот виноградину. — Заказ мой отдай. Драко знал, что не стоило дожимать Тео перед серьёзным разговором. Но, как обычно, тормозить он начал уже после того, как всё сказал. — Почему ты не оформил его на Лавгуд? — выпалил он. — Никто бы и глазом не моргнул, если бы она получила краски. Все бы решили, что у неё очередной творческий приступ. — Потому что она бы подумала, что это ей, — спокойно ответил Тео, протягивая виноград Лавгуд, даже не взглянув на неё. — Села бы в угол. Начала бы рисовать. Луна молча взяла гроздь, как будто никакой драмы не происходило. Начала поштучно есть виноградинки — медленно, с выражением вселенского спокойствия, как истинная богиня, которой абсолютно всё равно, что смертные не могут договориться, кто её заслуживает. Тем временем Тео щёлкнул замком на жестяной коробке, вытащил кисти, начал перебирать краски с выражением тотального безразличия к истерике Драко. — А потом пришлось бы объяснять, что это моё, — продолжил он, как будто ничего не произошло. — И отбирать. У неё, — он ткнул пальцем в Луну, по-прежнему не поднимая взгляда. Усмехнулся, качнул головой: — А я не настолько жесток. Кисточка закрутилась у него в пальцах. Он продолжал смотреть в коробку, будто в ней были не краски, а ответы на вечные вопросы. Луна жевала последнюю виноградину. Драко перевёл взгляд с неё на Тео — туда и обратно. Тео играл в равнодушие. Луна — в спокойствие. Только у Малфоя, как обычно, не было роли в этом спектакле. — Ты не настолько жесток, — тихо повторил Драко. — Ну да. Никогда бы не обидел никого… лично. Сказано было лениво, почти мимоходом, но взгляд не отвёл. Тео усмехнулся. Едва заметно. — Ты сейчас хвалишь меня или подводишь к допросу? — Просто интересуюсь, — пожал плечами Драко, словно это правда не имело значения. — Иногда ты… не совсем ты. Луна аккуратно отложила на стол голую веточку и подняла глаза. — Это не упрёк, — сказала она тихо. — Просто порой ты… резче. Громче. Ты не заметил? Тео положил кисть обратно в коробку. — Вы двое говорите, как будто я не в себе, — произнёс он ровно. — Ты не «не в себе», — тут же ответила Луна. — Ты просто не один в себе. В комнате что-то щёлкнуло. Тихо, как если бы воздух на секунду сменил плотность. Драко напрягся. Медленно поднял брови. — Лавгуд, только не сейчас, — начал он, глядя на неё с лёгким ужасом. — Это… Она просто много читает. Особенно всякое. Про лисиц, духов, одержимость. Вся эта фольклорная секция библиотеки, которую нормальные люди избегают. Он метнул взгляд на Тео и неуверенно добавил: — Это… метафора, полагаю. Правда, Луна? Тео молчал. Глаза стали туманными, как замёрзшее озеро. Непроглядными. — Это просто магия, — тихо произнёс он. — И совпадения. — Нет, — спокойно возразила Луна. — Это кицунэ, которую твой отец убил на охоте, когда ты был ребёнком. И она в тебе. С тех пор. И она сильнее, чем ты думаешь. «Блять, Лавгуд, твою же… А успокоительным чаем его напоить для начала, как договаривались?» Тео вздрогнул. А потом резко выпрямился, сложил руки на груди и откинулся на спинку дивана с видом человека, которого пытаются убедить, что у него хвост растёт. Он усмехнулся. Губы растянулись в улыбке, но глаза оставались холодными. — Превосходно, — сухо сказал он. — Я понимаю, что у Лавгуд кризис жанра, она скучает по безумию военной эпохи… Но вы оба серьёзно решили, что можно сидеть здесь, в уютной гостиной, и обсуждать, что ваш друг — ходячий фольклор? Он повернулся к Драко: — А ты чего молчишь, Малфой? Тоже веришь, что внутри меня сидит японская лиса? — Тео… — начал Драко, но было уже поздно. — Умница Луна знает всё. Даже то, чего я не знаю. А ты, мой якобы друг, поддакиваешь. Очаровательно. Я-то думал, хотя бы ты на моей стороне. Он резко поднялся. Коробка с красками с глухим звуком скользнула по столу. — Спасибо за доверие, — бросил он. — Надеюсь, в следующий раз вы хотя бы проведёте обряд изгнания в более подходящей обстановке. Придумайте что-то поинтереснее. Может, со свечами и кольцом из соли? Луна подскочила и схватила его за руку. — Иногда ты чувствуешь чужое, — затараторила она. — Иногда ты хочешь не потому что хочешь, а потому что зов. Эхо крови. Магии. Инстинкта. Драко инстинктивно схватился за палочку. Он никогда не поднимал её на друга. Ни в войну, ни после. Но сейчас его рука двигалась сама, и он знал, что в случае чего будет защищаться не от Тео.

☾☾☾

«Ты не один». Он услышал это от Лавгуд. Она сказала так спокойно. Почти ласково. Словно говорила не о нём, а о чём-то нежном, потерянном. И от этого было вдвойне мерзко. Потому что именно так и говорят, когда человек сходит с ума. Или когда ты правда не один. Когда что-то сидит в тебе и смотрит изнутри, пока ты спишь. Он отстранился — не физически, внутренне. Плавно ушёл в себя. Туда, где тепло от огня, и нет ничего, кроме одиночества. Привычного. Безопасного. Подконтрольного. Тео не верил в духов. Он верил в зелья. В огонь. В гнев. — Ты мне сначала утверждала про скандинавского бога огня, — хрипло сказал он, стараясь держать голос ровным. — Потом, что монстр — это я сам. После мы пришли к выводу, что у меня семейное проклятие. А теперь… теперь у нас новая глава в сборнике домыслов Лавгуд? Она всё ещё держала его за руку. Упрямо. Как будто её приклеили. — Ты всё время говоришь, что это бред. Но когда я называла Логи твоим отражением, ты не злился. А сейчас злишься. Почему? Он отвернулся. Вдохнул. Медленно. Он… не знал, куда себя деть. — Я всегда злюсь, — выдавил с кривой усмешкой. — Это моё базовое состояние. — Нет, — Лавгуд не отступала. — Ты злишься, когда кто-то называет то, что ты сам боишься подумать. «Чушь.» Он хотел это сказать, выкрикнуть. Но слова застряли где-то в горле. «Что она несёт?» Весь этот разговор был как плохо созданное зелье. Когда вкус горчит, а побочка лезет в разум. Его сбивало то, что она ничего не доказывала. Как будто это уже было не нужно. Как будто она не убеждала, а просто… говорила. — Кицунэ — не чудовище, — шептала она. — Это хитрость, огонь, маски. Магия, которая не укладывается в рамки. Разве ты не чувствуешь, что порой… ты немного другой? Тео не ответил. Потому что чувствовал. Когда смотрел, как пламя обвивает его пальцы и не обжигает. Когда слышал голос внутри… или только намёк на него, движение, желание. Когда делал что-то, а потом сам не мог понять, почему. Откуда это в нём. — Все твои маски, — продолжала Лавгуд, — все игры с зельями, даже то, как ты говоришь. Или… что ты можешь сжечь всё, если захочешь. — Всё это звучит как сборник восточной поэзии, — усмехнулся он. Голос был сорван. — И теперь вы вдвоём, — он бросил взгляд на Драко, — уверены, что знаете меня лучше, чем я сам? Знаете, что я чувствую? Он качнул головой и коротко засмеялся. Без радости. — Это ощущается как удар в живот. Лавгуд потянула его за руку в сторону диванов. И он позволил, не зная, зачем. — Мы будем только рады, если наша теория окажется ошибкой, — тихо сказала она. — Но если вдруг она хоть чуть-чуть правдива… Мы не хотим, чтобы ты с этим оставался один. «Поздно.» Он и так уже не один. Это и пугало. Тео сел на диван, будто его туда пригвоздили. Спина прямая, каждая мышца натянута. Он почти не дышал. Потому что стоило вдохнуть и он бы сорвался. На крик. На бег. На что угодно. «Соберись. Это просто разговор. Всего лишь разговор». — Я слышала… — начала Лавгуд, и её голос был приторно мягким. — Что твой папа держал кицунэ. У вас дома. Удар. Глухой. В висок. В грудь. Внутрь. Он резко моргнул, как от неожиданной пощёчины. Затем крепко зажмурился. Темнота под веками вспыхнула воспоминаниями. — Это… Не то, о чём я хотел бы говорить, — сухо сказал он. — Они… ходили по дому. Мне нельзя было с ними разговаривать. Он приоткрыл глаза, но не для того, чтобы видеть. Смотреть было больно. Он зацепился взглядом за трещину на полу. Луна молча кивнула. Тео не видел, но почувствовал это. — Я помню, как ты рассказывал… про охоту. Про лису, — прошептала она. — Ты сказал, что её взгляд был знакомым. Если это была кицунэ… возможно, ты уже видел её раньше. Может быть, она жила у вас. Он резко напрягся. Его начинало трясти изнутри — тонко, противно, как перед приступом, которого нет, но вот-вот будет. — Это была просто лиса, — отрезал он жёстко, почти раздражённо. Не потому что был уверен. А потому что не мог вынести другого. И тут, как по сценарию, подключился Малфой. Слишком спокойный. — Тогда куда делись все кицунэ из мэнора? Тео вскинул голову. Сердце ударило сильно. Почти громко. — Я. Не. Знаю, — ответил он срывающимся тоном. Дышать становилось тяжело. Воздух сгустился. Стал горячим и плотным, как пар в душной комнате. Его не обвиняли. Никто не кричал. Всё было тихо. И всё равно… паника поднималась. Из груди. Из памяти. Из того, что он столько лет гнал прочь. Он опустил взгляд. Руки дрожали. Или это просто ему казалось? — Знаешь ли ты, что кицунэ — это ёкай? — Лавгуд говорила мягко. Так говорят, когда боятся спугнуть. Или когда знают больше, чем ты. Он не ответил. Просто смотрел куда-то мимо. В себя. В пространство. В точку между реальностью и тем, что к ней прилипло. Тео чувствовал себя под стеклом. Изучаемым. Исследуемым. Словно кто-то заглядывает вглубь, пересчитывает органы и чувства. — Ёкай — это дух, — пояснила она. — Иногда… если дух чувствует опасность или смерть, он переселяется. В кого-то живого. Слова казались нереальными. Слишком старинными. Слишком близкими. — Если та кицунэ знала, что её убьют, то она могла выбрать тебя. Он сглотнул. — Почему меня? — голос предательски дрогнул. Ему был нужен ответ. Лавгуд посмотрела на него с такой тишиной в глазах, будто всё знала. — Ты чувствовал что-то сильное в тот момент. Боль. Шок. Отчаяние. А она — магия. Она почувствовала это. Ты был открыт. Ты… не защищался. Тео сжал пальцы до хруста. «Как будто не защищаться — это преступление.» — Возможно, она выждала. Молчала. Пока ты не стал слышать её голос. Шёпот. Тео вскинул на неё глаза. Сердце в очередной раз за вечер сбилось с ритма, как если бы его толкнули с лестницы. «Шёпот?..» В груди стало тесно. «Всё чудовищное во мне хотя бы было моим. Моим. Моим!» А теперь… «Без меня ты никто, Тео.» Голос был внутри. Гладкий, шёлковый. Как заноза, застрявшая между мыслей. Не злой, хуже. Знающий. Он резко встал. Воздуха не хватало. Кожа горела. — Мне нужно… — в горле пересохло. — Подышать. Это единственное, что он мог сказать. Он не был в порядке. Он никогда не был в порядке. Он вышел. Быстро. Резко. Почти бегом. Как будто мог убежать от того, что уже внутри. И уже в коридоре, в одиночестве, прислонился лбом к каменной стене, сжимая зубы, чтобы не закричать. «Без меня ты никто». Он попытался выкинуть эту мысль. Нет. Не мысль. Голос. Её голос? Свой? Он не знал. Вот что было страшнее всего. Тошнота подкатывала к горлу. — Ты же понимаешь, что сбегать в коридор глупо, — раздался за спиной голос Драко. Тео не обернулся. Только покрепче вжался пальцами в холодный камень. — Я не сбежал. Я… — его голос сорвался. — Я вышел подышать. — Тебя трясёт, — констатировал Малфой. — И ты стираешь пальцы в пыль. Думаю, ты в курсе. Тео развернулся. Он приоткрыл рот, но вместо яда вышло: — Какого хрена… мой отец держал этих тварей в доме? Он шагнул вперёд. — Почему никто не сказал мне? Почему, чёрт возьми, я рос в этом доме и не знал, что там… что-то такое? Почему никто не объяснил? Я ходил среди них, Драко. Я… я… Он оборвался. Воздух был слишком тяжёл. — Если она со мной с девяти лет… то где заканчиваюсь я? — прошептал он. Драко не отпрянул. Не смягчился. Только быстро взглянул ему в глаза и положил руку на плечо, стараясь заземлить его одним движением. — Ты заканчиваешься там, где сам решишь, — ответил он. — И если ты думаешь, что чужой голос делает тебя кем-то, — значит, ты уже дал ему власть. В таком случае, прости, Нотт, но это уже не вина этого духа. Слова рассекали воздух, как режущее заклинание. — Мы оба знаем, как живётся в доме, где полуправда — это максимум щедрости. Может, отец не знал. Может, знал и молчал. Это уже неважно. Тео смотрел на друга впервые за долгое время без привычной брони. — Пойдём обратно. Ты не один. Луна не будет проводить никаких ритуалов, я прослежу, — добавил Драко спокойно. — Но ты… Он чуть прищурился. В голосе появилась сталь. — …ты должен перестать убегать от того, что уже в тебе. Иначе оно будет вместо тебя. Говорить, дышать, решать. Тео медленно опустил голову. — А если уже? — пробормотал он. — Тогда поворачивай обратно. Пока ты сам ещё стоишь на ногах, а не она. Тео дрожал. То ли от холода, то ли от паники, уже неважно. Границы между ними стёрлись, как и всё остальное. Его тело шло вперёд за Драко, а сознание отставало. Оно зависло где-то в коридоре, где он все еще стоял, прижавшись лбом к камню. Тео не сопротивлялся. И не потому, что принял. Потому что не знал, куда ещё идти. Потому что проиграл. Он не заметил, как подошёл к дивану. Пальцы нащупали спинку. Это ощущалось как последняя грань реальности. Он опустился медленно, словно пережив землетрясение, и не знал, будет ли следующая трещина под ним или внутри. И тут же перед ним появилась чашка с дымящимся чаем. Как будто всё это — нормально. — Мы не знали, как сказать тебе, — тихо пробормотала Луна. Тео нервно усмехнулся. — То есть я — пиромант, с монстром во сне и ещё… носитель ёкая? Отличный набор. Спасибо, что держали в курсе. — Только последнее, — сухо отозвался Драко. Он уселся напротив, забрал из рук Луны свою чашку. Что-то внутри Тео надломилось. — Малфой, не начинай. Ты не можешь отрицать мою пиромантию, — устало возразил он. Он хотел усмехнуться снова, но губы не слушались. Луна аккуратно подала ему раскрытую книгу. Пергамент был выцветшим, но иллюстрация всё ещё дышала своей древней жизнью. На развороте была изображена сидящая на задних лапах лисица. Не совсем животное. Не совсем дух. Лапы тонкие, как кисти художника. Шесть хвостов раскинулись веером. Вокруг — символы, сплетённые в узор. А между передними лапами располагался пылающий шар, живой огонь, будто готовый сорваться из пергамента и заплясать на столе. «Я не пиромант?.. Нет-нет-нет. Не может быть, чтобы я был настолько ничтожен.» «Ты не можешь быть ничтожным… если я выбрала тебя.» Он вздрогнул. Пальцы вцепились в обложку. Взгляд метнулся к тексту, будто надеясь найти там опровержение. Но страницы отвечали только истиной — сухой, бесстрастной, как приговор: Кицунэ — лисицы-духи, обитающие на границе между миром живых и миром теней. Их стихия — огонь, но не природный: это кицунэби, огонь души, что горит изнутри и питается эмоцией. Голодны не плотью, но чувствами. Их привлекают страх, смятение, ощущение утраты контроля. Чем сильнее ты горишь изнутри, тем слаще для них пламя. Тео судорожно перевернул страницу. Кицунэ редко действуют силой. Их оружие — обольщение и игра. Они не берут, а заставляют отдать. Умеют чувствовать слабости: одиночество, голод к вниманию, тягу к власти. Туда они входят не как враг, а как обещание. Манипуляция — их искусство. Они говорят то, что хочется услышать, касаются так, как хочется быть тронутым, и смотрят так, как будто видят душу. И когда ты уже не различаешь, где твоё желание, а где их воля, кицунэ улыбается. Иллюзия — вторая плоть кицунэ. Они могут создавать видения, в которые верят не только глаза, но и разум. Они искажают чувства, воспоминания, даже ход времени. Сны — их среда. Они не различают сон и явь. Настоящее, ложное, желаемое — это один мир. Тео замер, многое сходилось. Но не всё. — Что значит… их огонь не природный? Кицунэби? — спросил он вслух. — Мой огонь настоящий. Повисла пауза. Драко медленно поставил чашку на стол. — Тео, — осторожно произнесла Луна, — ты… умеешь читать по-японски? Он удивлённо вскинул взгляд. — Нет. С чего бы? — Просто… — она подалась вперёд. — Мы с Драко нашли эту книгу только из-за иллюстраций. Здесь… — она показала на нижнюю часть страницы. — Всё на японском. Мы не понимали, что там написано. Тео снова посмотрел на разворот. И вдруг увидел их. Иероглифы. Ровные, тонкие, выведенные тушью. Он моргнул. Прочитать их он не мог. Но внутри что-то содрогнулось. Будто он всё же знал смысл. Не словами. Костью. Кожей. — Но… я читал. Голос его прозвучал странно. Он резко захлопнул книгу и закрыл глаза. Тишина повисла в воздухе. Пламя на картинке продолжало плясать под веками. И глаза лисицы смотрели. Всё ещё смотрели. Авторские заметки: 🎧«Illusion» — Seether You create the illusion Desecrate all the faith left in my mind (Ты создаёшь иллюзию, оскверняя всю веру, что осталась в моей голове.) Представьте, что часть мыслей Тео… не совсем его. Внутри него живёт кицунэ — древняя, хитрая, как сама легенда. Она создавала иллюзии, плела сны и тайно управляла его решениями. Когда Тео понимает это, его мир рушится. Каждое его прошлое действие, каждый импульс, каждая эмоция вдруг обретает другой смысл. Он больше не уверен, где заканчивается он сам и начинается она. Эта песня передаёт гнев и растерянность, ощущение предательства, но, особенно, внутреннюю борьбу: как вернуть контроль и отличить себя от того, кто жил в его теле долгие годы. Это не просто момент шока. Это пробуждение, осознание того, что иллюзии могут быть разрушительными, и что путь к самому себе начинается с того, чтобы увидеть, кто на самом деле заправляет твоими снами.

☾☾☾

Луна сидела на краю кровати. Пальцы сжимали край покрывала. Будто мягкая ткань могла удержать её от падения в мир, где всё было зыбким, как дыхание сна, ещё не решившего, стоит ли просыпаться. В комнате было неестественно тихо. Тишина стояла такая плотная, что, казалось, она могла треснуть от любого движения. Только в висках гудело. Она знала, что должна идти. Тео, возможно, будет ждать. А может, и нет. Но она всё равно должна быть там. Особенно, сегодня. «Когда у кого-то рушится мир, нельзя оставлять его одного. Даже если у тебя самого нет ни одного целого окна.» Луна чувствовала усталость. Но не ту, что лечится часами сна. Это была другая усталость — тихая, вежливая. Она кралась по внутренним стенам, как дождевая вода, оставляя следы, которые не замечаешь сразу. Тео стал чем-то вроде оси, на которую налетело её внутреннее притяжение. Казалось, внутри неё открылась дверь, и теперь всё — дыхание, внимание, мысли — проходило сквозь неё. И исчезало. Он редко что-то просил вслух. Но его молчание умело. Настойчиво, как ночной ветер, который стучится в окно, даже если ты делаешь вид, что спишь. Его злость берегла боль, как старую чашу, треснувшую, но дорогую. А за его колкими словами прятался страх, который она научилась гладить, как дикого зверя, не принимая его укус за правду. Луна уже не помнила, когда в последний раз думала о чём-то, что не касалось Тео. Были ли там книги? Цветы? Перья? И всё равно рисовала на себе руны. Появлялась в его снах уставшая и вовремя. Как старый маяк, который не подводит корабли. Это стало её расписанием: быть рядом. Остаться, когда остальные ушли. И сейчас она поднимется с кровати. Подготовится ко сну. Нарисует руны. Потому что Тео снова балансирует на краю, а никто, кроме неё, не знает, как его держать за руку, не делая вид, что он ребёнок. Потому что если не она, то кто? Но иногда. Только иногда. Ей хотелось, чтобы кто-то, глядя в глаза, спросил: «А тебе, Луна, не страшно? А ты не устала быть для всех спасением?» Луна собралась с последними остатками сил и пошла в душ. Не для того, чтобы стать чище. А чтобы попытаться смыть с себя день. Тени. Тишину. Вес, что ложился на плечи, как мокрое одеяло. Теперь она уже не удивлялась, почему Драко всегда выглядел так, будто устал от самого мира. Быть рядом с Тео — это как держать за хвост туман, из которого всё время выныривают призраки. А ещё разбирать свою боль по швам, распутывать родословные страхи… Удивительно, как он ещё не растворился. «Буду делать ему успокаивающий чай перед сном. Каждый день. Без пропусков.» Она и не заметила, как намочила волосы, хотя вовсе не собиралась. Просто стояла под водой, подставив ей лицо. Словно она могла стереть не усталость, а само её участие. Слизеринцы. Они шумные, странные, противоречивые и живые. Рядом с ними мир стал гуще. Плотнее, как воздух из сахарной ваты. В их хаосе Луна вдруг почувствовала себя нужной. Даже настоящей. Только одного она не учла — насколько глубоко может чувствовать сердце, которому вроде бы не положено привязываться. Смывая пену с кожи, Луна думала, как было бы просто лечь в горячую ванну, закрыть глаза и раствориться. Не думать. Не помнить. Ни о нём. Ни о том, что всему этому после школы настанет конец. Он уже был виден вдалеке, как берег, к которому ты не хочешь причаливать. Вернувшись в комнату, Луна высушила волосы заклинанием. Надела любимую фиолетовую пижаму с коротким топом с длинными рукавами и мягкими шортами. Уютные, как объятие Тео. Её взгляд скользнул к шкатулке с украшениями. Она задержала дыхание на мгновение. И прошла мимо. К кровати. Когда она вошла в сон, Тео сидел в гостиной. Спиной к ней. Кресло, тени и его силуэт, будто вырезанный из дыма. Он не обернулся. Не дышал. Словно боялся, что его взгляд — не его. Или пытался сохранить ту последнюю грань, за которой он ещё человек. — Тебе не стоило приходить, — сказал он безжизненным голосом. Всё ещё не смотрел на неё. — Я не знаю, кто я, — продолжил Тео. — Может быть, всё, что между нами, — не наше. Но Луна не боялась. Она подошла ближе. Медленно, чтобы он успел отступить. Но он не сделал этого. — Думаю, нам стоит… — он запнулся, будто сам испугался окончания. — Всё это закончить. Пока ты ещё цела. Луна не удивилась. Она знала, что эти слова прозвучат рано или поздно. С того самого момента, как он впервые отвернулся, пытаясь исчезнуть. Его голос не ранил. Но ранило то, с какой обречённостью он сказал это. Словно действительно верил, что уход — это акт милосердия. Будто она заслуживала кого-то проще. Цельнее. Без когтей, без огня. И всё же боль подступила. Тихая, прозрачная, как трещина по льду, которая идёт вглубь, но не слышна никому, кроме Луны. Она устала от его страха быть рядом. От того, как Тео то приближал её, то отталкивал, как будто быть с ним — это риск, на который никто не должен идти. Но она знала: это не страх говорит из него. Это голос вины. Тот, что шепчет: «Ты — угроза, и любить — ошибка». И именно этот голос она хотела заглушить. Тео мог сомневаться в себе, в их чувствах, даже в собственной природе. Но она — нет. Она видела, как дрожат его пальцы, когда он думает, что её нет рядом. Слышала в его голосе то, что он пытался спрятать. И знала: это всё — настоящее. Иначе он бы не боролся. Поэтому Луна не отступила. Просто сделала шаг вперёд, тихо, мягко, как всегда. Не потому что не чувствовала боль, а потому что быть рядом — тоже выбор. Даже когда очень устаёшь. — Я поняла, кто ты, — сказала она мягко. — Когда узнала про кицунэ, когда прочитала про иллюзии, сны и огонь. Когда почувствовала, что в тебе — не только ты. Тео сжал кулаки. Она видела, как дрожат его плечи. — И ещё я поняла, — продолжила Луна, — что не уйду. Он слабо покачал головой, всё ещё молча. Но она уже знала, что слова услышаны. — Моё место там, где ты. Неважно, сколько голосов звучит в тебе. Я знаю твой. Он развернулся. Очень медленно. Его глаза были полны ужаса. Но под ним — что-то другое. Тонкая, едва заметная надежда, что она останется. — Луна, ты даже не представляешь, что я сделал тем, кто тебе дорог. — Он замолчал. — И знаешь что? Я до сих пор не уверен, где заканчиваюсь я… и начинается она. Или оно. Тео коротко усмехнулся, но в его глазах не было ни иронии, ни облегчения. Только тьма, которой не хватает названия. — Но это были мои руки, — сказал он после паузы. — Всегда были мои. Луна молча подошла ближе и села на подлокотник его кресла. — Я знаю, что это был ты, Тео, — сказала она спокойно, глядя прямо в его глаза. — Но я также знаю, что ты уже тогда ненавидел себя за это. Она чуть наклонилась вперёд, голос стал мягче: — Я не оправдываю. Но я понимаю. Он опустил голову, руки сцепил в замок. Будто если их разжать, он рассыплется. — Этот повторяющийся сон… Снаружи был монстр, — сказал он, не поднимая взгляда. — Он и правда выглядел, как Логи. Из тех старых книг, которые я читал в детстве. Я был уверен, что он настоящий. Он поднял глаза. — Неужели это всё — она? Луна кивнула. Медленно, без тени сомнения. — Кицунэ — мастер иллюзий. Она использует не чужое. А твоё. Твои страхи, интересы, образы. Всё, что уже жило в тебе. Она просто… собрала это в форму. Он хрипло выдохнул. — Но почему скандинавские мифы? — Тео расцепил руки и вновь сжал кулаки. — Почему не что-то японское? Почему не что-то… более очевидное? — Потому что тогда ты бы начал задавать вопросы. — тихо сказала Луна. — А кицунэ не хочет, чтобы её видели. Она хочет, чтобы ты верил, что ты сам себе враг. Он усмехнулся криво, безрадостно. — А я и верю, — прошептал он. — Я не знаю, кто я без неё. — Я знаю, — тихо сказала Луна, легко коснувшись его плеча. Было страшно нарушить хрупкое равновесие.— У тебя есть татуировка. Помнишь? Он моргнул. — Это не просто чернила. Это магическая граница. Кицунэ больше не может действовать напрямую. Только через твой страх. Он выдохнул резко, с шумом. Как будто воздух впервые за долгое время стал пригоден для дыхания. — Значит, всё то, что я делал… — Это был ты, — мягко подтвердила Луна. — То есть, она здесь ни при чём? Она слегка пожала плечами, спокойно, но честно. — Дух использовал тебя. Но выбор всегда был за тобой. Тео резко обернулся к ней, в его движении считывались боль и паника: — А если я не хочу знать, где она, а где я? Если я боюсь, что без неё там вообще ничего не останется? Луна не отшатнулась. Наоборот, приблизилась. — Тогда ты начни с того, что чувствуешь сейчас. Затем положила ладонь ему на грудь. — Здесь. Это точно — ты. Без неё. Без иллюзий. Настоящий. Он не ответил. Не мог. И это было важнее слов. Тео не пытался спрятать дрожь в дыхании, боль в глазах, горечь на губах. Сейчас он был собой, без маски. Луна замерла на мгновение. Как будто просила прощения за то, что вот-вот прикоснётся к чему-то слишком хрупкому. Только потом, очень осторожно, соскользнула с подлокотника и опустилась ему на колени. Это был не жест, а естественное продолжение тишины между ними. Пальцы скользнули к виску, провели вдоль шеи, задержались на ключице. Тео вдохнул глубоко, так, будто только что вернулся из-под воды. Его руки дёрнулись — не к ней, к подлокотникам. Как будто он сдерживал силу, которую ещё не знал, как направить. Она увидела это и просто улыбнулась. — Я с тобой, Тео. Ощути это, — прошептала Луна. — Это всё ты. Она медленно расстегнула верхние пуговицы рубашки и остановилась, выискивая глазами татуировку. Но нашла другое. На тонкой цепочке, у самого сердца, покачивалась её серьга. Та самая. «Он её носил всё это время.» Луна перевела взгляд на свои руки, на которых сегодня не было ни колец, ни браслетов. Впервые. Сегодня она не смогла. Не захотела. Не почувствовала смысла украшать себя для сна. А Тео носил. Даже когда она не принесла с собой ничего. Даже когда сама забыла, кем была. И с этой крошечной деталью что-то внутри вернулось. Тонкий, упрямый огонёк в груди. Как напоминание, что он держал Луну ближе, чем она позволяла себе думать. Она медленно коснулась кулона, прижав к его коже. Под пальцами билось сердце. Сильно, отчаянно. Возможно, оно тоже что-то вспоминало. Её ладонь очертила контур татуировки — магическую границу, между ним и тем, кто хотел им стать. Руки сами потянулись к остальным пуговицам. Тео дышал прерывисто, не отрывая от неё взгляда, но ничего не говорил. В его глазах смешались желание, тревога, растерянность, нежность. Но он молча ждал. Луна понимала, что, должно быть, сейчас смущает его. Понимала, как тяжело ему держать себя в руках, когда внутри всё горит. Но не могла оторвать взгляда от его тела — безупречного, гладкого, нереального. На Тео не было ни единого шрама, только редкие родинки, как случайные точки на чистом листе. «Зато я — словно шкатулка с трещинами.» Она провела ладонью по его груди, по рельефу живота, и задержала дыхание. Пальцы дрожали, но не от страха. От чего-то более глубокого. От ощущения, что всё это — неправильно. И совершенно правильно одновременно. Луна чувствовала, как он сдерживается. Но он это делал ради неё. И теперь она хотела быть рядом не только разумом, не только во сне. Она водила ладонями по горячей, гладкой, напряжённой коже. Запястья. Плечи. Рёбра. Каждый участок, как часть карты, которую она читала впервые. Ей было страшно. В первую очередь от своих действий. И от желания, которое накрывало с головой. От того, насколько сильно она хотела Тео. Луна приподнялась на коленях и наклонилась ближе, опираясь на его грудь. Теперь и её дыхание стало прерывистым. Губы приоткрылись. Воздуха не хватало. Или просто было слишком много чувств. Ладонь плавно скользнула по животу вниз. Под тонкую шёлковую ткань, к тому напряжению, которое он даже не пытался скрыть. Луна едва заметно замерла, осознавая, что пижама была единственным, что разделяло её с ним. Она знала, что делает. И всё же дрожала. Тео дёрнулся, едва заметно, как от внутреннего удара. Но не остановил. Просто продолжал смотреть. Прямо в глаза. Тяжесть в ладони была горячей, плотной, живой. Будто она коснулась огня, но тот не обжигал. Только пульсировал в её ладони, как вторая точка жизни. Как его правда. «Как он вообще может во мне поместиться?..» Мысль пронеслась и пропала, глупая, отчаянная, но почему-то такая… живая. Она замерла, прислушиваясь. Неуверенно провела рукой чуть вверх и вниз. Тео вздрогнул. Это придало смелости. Луна повторила движение. Медленно. Наблюдая за глазами, за тем, как напряглись скулы. Его лицо почти не менялось, только дыхание стало чаще. Но в какой-то момент губы приоткрылись и брови едва дрогнули. — Я всё ещё не понимаю, — прошептала она, — как ты умудряешься быть настолько красивым, когда теряешь контроль. И вдруг Тео накрыл её запястье своей ладонью. Луна вздрогнула. Этот жест показался твёрдым и довольно резким. Она почти отдёрнула руку. Но он не собирался останавливать. Только направлял. Дал ей ритм. Давление. Границы. В таких простых действиях сквозила не страсть, а доверие. Как будто говорил: «Это твоё. Я — твой». Они двигались вместе. Медленно, точно, совсем недолго. Тео закрыл глаза. Прикусил губу. А потом распахнул взгляд. И в этом взгляде было всё. Просьба. Благодарность. Преданность. Он дёрнулся. Вдохнул резко. Его голос не был похож на стон, скорее это напоминало тихое освобождение. Как будто ему впервые разрешили быть собой. По пальцам разлилось пульсирующее тепло. Оно ощущалось горячо и так живо. Это было… не как в книжках. Довольно липко. Неожиданно. Но точно не отталкивающе. «Как правда, которую можно потрогать.» Её охватил детский восторг. Даже не верилось, что всё было по-настоящему. Луна замерла, опустив взгляд. С трепетной деликатностью она осторожно освободила руку. Пальцы всё ещё дрожали, ладонь была влажной. Не сразу заметив, что у неё онемели ноги, она просто села обратно к нему на колени, позволяя себе расслабиться. Она подняла руку перед собой, и не могла скрыть своего интереса. Рассматривала её, будто перед ней был редкий минерал. Внутри ещё не родилось отношение к тому, что это просто часть Тео. Физическая. Уязвимая. Настоящая. Чуть раздвинув пальцы, смотрела, как растягивается тонкая нить. Как тает, сливается с кожей скользкий блеск и солоноватый запах его близости. Луна приоткрыла губы, просто вглядываясь в руку и не зная, как себя вести. Она не чувствовала стыда. Только странную полноту момента. И лишь потом перевела взгляд на Тео. Он потянулся к ней, бережно обхватил запястье. — Позволь, — прошептал он. Одним взмахом палочки очистил её ладонь. Магия была такой же тёплой, как его дыхание. Затем не отпустил. Наоборот, приподнёс к губам и поцеловал запястье. Осторожно, как что-то хрупкое. — Мне нравятся твои руки, — сказал Тео. Теперь его голос звучал умиротворённо, без игры и привычного напряжения. Луна всматривалась в его спокойные зелёные глаза, в которых уже не было огня, только внимание. Он же рассматривал её так, как она смотрела мгновение назад. Без осуждения и выводов. Его рука потянулась к ней. Он убрал её спутанную прядь за ухо, нежно проведя пальцами ниже по шее, вдоль ключицы. От одного этого прикосновения у Луны пошли по коже мурашки. Словно искры от невидимого огня. Тео не сказал ни слова. Только скользнул ладонью ей за спину, под тонкую ткань. Движение было мягким, ленивым, будто её касалась бархатная лента. Казалось, он гладил крылья, а не кожу. Луна задержала дыхание от новых ощущений. Он двигался медленно. Пальцы пересчитывали позвонки, заучивая её тело наизусть. Поднимались выше — к лопаткам, потом опустились по бокам, к талии. Тео легко приподнял её короткую кофту. И губы сразу нашли кожу, чуть ниже груди, между рёбер. Там, куда не добираются прикосновения. Луна вздрогнула. Но не от страха. От тонкости. От того, как он её чувствовал. От невозможности поверить, что Тео может быть таким… бережным. А она отчётливо слышала, как сердце громко бьётся прямо под его губами. Дыхание щекотало. А потом добавился язык. Мягкий, горячий, неторопливый. Он двигался, оставляя за собой горячие следы, от которых внутри всё сжималось и распускалось вновь. Тео не спешил, только выдыхал нежность ей под кожу. Луна инстинктивно выгнулась навстречу, подалась ближе, как растение тянется к солнцу. Когда его язык плавно сместился к месту, где кожа тоньше всего, она ахнула. Голова закружилась. Он то ласкал языком, то втягивал, с тем тончайшим балансом между осторожностью и страстью, от которого тело теряло опору. Её тело дрожало. Бёдра сжались. Внутри горело. Когда Луна прикрыла глаза, ей показалось, что всё остальное исчезло. Остался только он. Его дыхание. Его ладони на талии. Его уверенность, в которой ей не нужно было прятаться. Она знала, что он сильнее. Что может сломать её в любой момент. Но сейчас он был не силой. Он был заботой. Когда его рука скользнула вниз, к её бедру, она даже не осознала этого. Она была вся в нём, в том, как он без слов говорил ей: «Ты — желание, ты — музыка, ты — целая вселенная». Тео не торопился. Он слушал её. И когда его пальцы скользнули от внутренней стороны бедра под шорты, так просто найдя путь, — она не испугалась. Она уже ничего не могла сказать. Только дышать. Только позволять. Он касался сквозь ткань, не торопясь. Учил её заново чувствовать. Пальцы были ровно там, где просилось прикосновение. И, нежно, медленно, кругами, с выверенным ритмом, она расцветала у него в руках. Раньше это было просто функцией. Разрядкой перед сном без имён и образов. А сейчас — это было жизнью. Странно: Луна не знала себя такой. Но он откуда-то знал. Когда пальцы скользнули под бельё, её спина выгнулась, дыхание стало рваным. Она зажмурилась, вцепилась в его плечи. Это было слишком. И ровно столько, сколько нужно. Тео подбирал ритм по её сердцу. Движения были лёгкими, мягкими — ни нажима, ни суеты. Он касался её так, будто знал, как это важно. Как глубоко это отзовётся. И всё ещё ничего не говорил. Только гладил одной рукой по спине, удерживая Луну на себе. А другой творил что-то за пределами слов. Тело сорвалось в теплоту. Всё внутри свелось, вспыхнуло, а потом рассыпалось искрами в грудной клетке. Тео не отнял руку. Оставался с ней. Не отпускал. — Луна, — прошептал он только тогда, когда дрожь прошла. — Ты потрясающая. Она только дышала. Долго. Тихо. В его руках. Когда он убрал ладонь, то сделал это бережно. — Я… — начала она, но не нашла слов. — Всё хорошо, — сказал он. — Ты сияешь. Авторские заметки: 🎧«Doomed» — Bring Me The Horizon So come rain on my parade, 'cause I wanna feel it Come shove me over the edge, 'cause my head is in overdrive I'm sorry, but it's too late, and it's not worth saving So come rain on my parade (Так давай, испорть мой праздник, мне нужно это почувствовать. Давай, столкни меня за край, моя голова давно на пределе. Прости, но уже слишком поздно, и спасать тут нечего. Так что давай — заливай дождём мой парад.) Эта песня звучит от лица Тео. Музыка уже не такая агрессивная, а вот смысл полный отчаяния. Тео просит избавить его от самого себя: «Cut off my wings and come lock me up / Just pull the plug, yeah, I've had enough» («Отрежь мне крылья, запри меня, просто выдерни вилку — я устал»). Он чувствует себя разобранным на части, проданным, использованным («sell me for parts»), а люди вокруг — вампиры, которые живут, питаясь его болью. «The world's a funeral, a room of ghosts» («Мир — это похороны, комната, полная призраков»). Никто не живёт по-настоящему, все просто доживают, повторяют движения. Всё, что Тео может просить — это боль, потому что только боль напоминает, что он жив. «I asked for death, but instead I’m awake» («Я просил смерти, но вместо этого — пробуждение»)  — буквально про одержимость, когда он хотел покоя, а вместо этого получил новое проклятие, живое, дышащее внутри него. И финальное «I think we’re doomed» («Кажется, мы обречены.») — это то самое мрачное смирение Тео к последней сцене в главе. Его «ладно, пусть всё катится к чёрту, но я всё равно не отпущу её».