Глава 7: Грехи и демоны прошлого

      Во вторник Драко вошёл в книжную лавку и увидел пожилого мужчину, разговаривающего с Грейнджер. Тихо прислонившись к стене, он принялся наблюдать за сценой.       — Мой коллега сказал, что у вас довольно дорого, но вы отлично восстановили их экземпляр «Государя» Макиавелли. Я видел работу и впечатлён, — произнёс мужчина и положил на прилавок книгу, выглядевшую настолько древней, что она, казалось, вот-вот рассыплется в прах. — Это первое издание «Подлинных народных и волшебных сказок братьев Гримм».       Драко видел, как лицо Грейнджер озарилось радостью при виде книги, которую ей показывал покупатель.       — Мне удалось купить её практически даром из-за состояния. Судя по всему, её уже пытались отреставрировать, но отдали кому-то, кто не понимал, что делает. Вы сможете её восстановить?       Грейнджер открыла ящик, достала перчатки, надела их и предельно осторожно взяла книгу, приступив к осмотру.       — Какого рода реставрацию вы хотите? — спросила Грейнджер спустя минуту, продолжая бережно перелистывать страницы книги.       — Хотелось бы, чтобы она выглядела как можно ближе к новой, — ответил мужчина.       — Я могу это сделать, — уверенно сказала Грейнджер. — Но сразу предупреждаю, мистер Фэрчайлд: полная очистка и реставрация обойдутся недёшево.       — Сколько? — уточнил покупатель.       — Как минимум тысяча фунтов, — сказала она. — Если придётся заказывать дополнительные материалы, может выйти дороже. За такую сложную работу я беру аванс — пятьсот фунтов. Остальное — по завершении.       — Вы принимаете чеки?       — Принимаю, — ответила Грейнджер. — Но учтите, если чек не пройдёт, книгу я оставлю у себя, пока не будет внесена полная сумма.       Мужчина выписал Грейнджер чек и ушёл, после того как она пообещала связаться с ним, когда книга будет готова к выдаче. Когда дверь за покупателем закрылась, Гермиона опустила взгляд на старинный том, и Драко показалось, будто он увидел проблеск той самой девчонки, какой она была в школьные годы. В её глазах вспыхнул лёгкий огонёк — живой, вдохновлённый, — и, не будь он таким внимательным, он бы его не заметил. Но почти сразу этот свет погас, будто кто-то задул пламя. На её лице мелькнула тень вины, как будто она стыдилась того, что на мгновение позволила себе радость.       — Доброе утро, Грейнджер, — наконец произнёс он, давая понять, что находится в лавке.       Она подняла взгляд от книги и спокойно ответила:       — Здравствуй, Малфой.       Драко подошёл к прилавку, чтобы получше рассмотреть книгу. Её состояние было настолько плачевным, что он не понимал, как она вообще собирается её восстановить. Когда Грейнджер достала из ящика разные инструменты и начала раскладывать их на столе, он понял, что она собирается чинить книгу полностью вручную — по-маггловски.       Он вспомнил всё время, что провёл рядом с ней, и понял, что ни разу не видел, чтобы Грейнджер пользовалась магией. Единственный случай, когда он не был до конца уверен, — та ночь, когда впервые пришёл к ней и пытался открыть дверь в её квартиру. Она тогда снова и снова запирала замок прежде, чем он успевал его отпереть. Но, учитывая, что она пригрозила убить его маггловским способом, он почти не сомневался: магии там не было.       Что-то, тревожившее его где-то в глубине души, вдруг всплыло на поверхность, и он взглянул на одежду Грейнджер. На ней были магловские джинсы и рубашка с длинными рукавами. Казалось, она всегда носила длинные рукава, независимо от погоды, однако его внимание привлекло не это. Её наряд и вообще её обычная манера одеваться практически не оставляли простора для воображения. Драко понял, что если только она не прячет палочку в кобуре под рукавом — а это казалось маловероятным, — у неё её с собой просто нет.       — Где твоя палочка, Грейнджер? — спросил он с любопытством, когда она закончила расставлять инструменты.       Грейнджер подняла на него удивлённый взгляд:       — В смысле?       — Я только что понял, что за всё время, что мы проводим вместе, я ни разу не видел, чтобы ты пользовалась магией, — сказал он, чувствуя раздражение от того, что приходится разжёвывать очевидное. — Где твоя палочка?       Она опустила глаза и замешкалась — как всегда, когда он пытался заставить её говорить. Иногда это бесило его до невозможности.       — У меня её больше нет, — тихо сказала она, и Драко был уверен, что ослышался.       Теперь настала его очередь просить объяснений:       — Что значит — нет палочки, Грейнджер? Где она?       Она подняла на него взгляд и какое-то время просто смотрела, словно решая, стоит ли вообще отвечать.       — Её больше нет, — почти прошептала она и не стала объяснять дальше.       Драко разочарованно вздохнул; похоже, она опять собиралась всё усложнить, и ему придётся вытаскивать из неё ответы буквально по одному чёртову слову за раз.       — Что это значит, Грейнджер?       Спустя паузу она ответила:       — Это значит, что у меня нет палочки.       Драко закрыл глаза и заставил себя досчитать до десяти, прежде чем процедить сквозь зубы:       — Да, ты уже сказала. Но почему у тебя нет палочки, Грейнджер? Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что её нет?       Она по-прежнему смотрела вниз, возилась с инструментами, будто проверяя, всё ли приготовила для предстоящей реставрации.       — Грейнджер, я бы очень хотел услышать ответ, — сказал он серьёзно.       Он сам не понимал, почему ему так важно знать, почему у неё нет палочки, но это действительно было важно. Она подняла на него глаза, нахмурила брови, будто пытаясь осознать смысл его слов.       — Почему? — спросила она.       — Потому что, Грейнджер, — процедил он сквозь зубы, — я хочу знать, почему так называемая самая блестящая ведьма нашего поколения и моя будущая жена живёт без палочки. У тебя её кто-то забрал? Ты её потеряла? Это же простой вопрос… я просто хочу знать, почему у тебя нет палочки!       Она вздрогнула от его тона и опустила глаза. Драко мельком подумал — неужели Поттер забрал у неё палочку, когда сказал, что предпочёл бы, чтобы она умерла вместо Уизли? Может, именно поэтому она ушла в изгнание?       — В тот день, когда я покинула волшебный мир, я сломала её, — сказала она наконец, после паузы, которая показалась бесконечной.       Драко стоял и смотрел на неё в недоумении. Теперь пришла его очередь искать слова, потому что в этот момент он понял, что у него их нет. Она сломала свою собственную палочку?       — Ты сломала её? — переспросил он, надеясь, что ослышался.       Грейнджер глубоко вдохнула и медленно выдохнула.       — В тот день, когда я сломала свою палочку, я поняла, что мне больше нет места в этом мире. Поэтому я сломала её и ушла, — произнесла она, и по её щеке скатилась одинокая слеза.       Драко не знал, что делать. Ни один вариант, который приходил ему в голову, не казался правильным. Он хотел спросить, почему она решила, что больше не принадлежит волшебному миру, но был уверен — она не ответит.       — Когда меня отправили в Азкабан, я почувствовал, что мир, в котором я вырос, отвернулся от меня. — выпалил он. — Я не думал, что они действительно меня посадят. Я думал, что они поймут — я был глупым мальчишкой, который сначала не понимал, во что ввязался, а потом оказался по горло в дерьме. Я думал, они поймут, что я использовал непростительные заклинания под давлением. Я не думал, что избегу какого-либо наказания, но я никогда не думал, что меня отправят в Азкабан за то, что я делал, когда просто пытался выжить и выбраться с войны живым.       Драко никогда никому не рассказывал об этом — даже своей матери. Он и сам не знал, почему вдруг почувствовал необходимость поделиться этим с Грейнджер, но в контексте разговора это казалось… уместным. Возможно, они не так уж и различались в том, как сильно юность и война их покалечили. Грейнджер бежала — он пока не знал, почему именно, — но понимал то чувство предательства, из-за которого хочется отвернуться от всего, что знаешь, и больше никогда не оглядываться. Возможно, если бы его не воспитали так, как воспитали, он тоже попытался бы уйти — скрыться в мире магглов и начать всё заново.       В этот момент для него и Грейнджер произошёл переломный момент. Они не были такими уж разными — просто оказались по разные стороны конфликта, начавшегося задолго до их рождения. Их кормили ложью, ими манипулировали взрослые, пока они оба не оказались втянуты в эту кровавую кашу, где каждый видел в другом врага.       Какова была бы жизнь, если бы Драко не был воспитан в ненависти к маглорождённым? Были бы они с Грейнджер друзьями? Он сомневался. Он не был в этом до конца уверен. Он думал, что всё ещё считал бы её раздражающей в школе, даже если бы его не воспитывали в ненависти к её крови. Хотя они, конечно, всё равно соревновались бы за высшие баллы в школе. Они оба были умны, оба любили учиться и не отказывались от вызова.       Драко чувствовал себя подавленным собственными мыслями, и по выражению лица Грейнджер понял — она тоже.       — На сколько лет тебя посадили? — тихо спросила она.       То, как она задала вопрос, заставило Драко подумать, что она не обидится, возможно, даже поймет, если он предпочтет не отвечать.       — Два года, — ответил он честно.       Она внимательно изучала его лицо, и Драко приготовился к жалостливому взгляду, которого терпеть не мог. Но его не последовало.       — Должно быть, это казалось вечностью, — только и сказала она.       — Так и было, — согласился он. — Эти последние четыре года, наверное, тоже казались вечностью, учитывая, что ты была одна.       Грейнджер кивнула, а через мгновение снова повернулась к книге, которую собиралась чинить маггловским способом. Драко почувствовал некое облегчение от того, что их разговор наконец закончился. Однако что-то в этом разговоре ощущалось незавершённым. По какой-то причине то, что она отвернулась от того, кем была, сильно его беспокоило. Он взял том «Хоббита», который читал, и вернулся в читальный уголок, чтобы дочитать книгу. Вздохнув, он раскрыл её и понял, что впереди его ждёт ещё одна долгая и неловкая неделя.

***

      Прошло несколько дней в относительной тишине, нарушаемой лишь редкими и неловкими разговорами между Гермионой и Малфоем. Она боялась, что он снова уйдёт и не появится неделю — как в прошлый раз, когда она хоть немного открылась ему. Но, к её удивлению, он остался. И всё же она чувствовала: их разговор в начале недели так и не был закончен. Он висел между ними, словно неразорвавшаяся бомба.       В субботу вечером Малфой не выдержал и задал вопрос, который, по всей видимости, хотел задать уже давно.       — Ты не скучаешь по магии? — спросил он, когда она закрывала книжную лавку. — Насколько я помню, в школе ты её обожала.       Он провоцировал её — это было очевидно по тону. Он снова злился из-за её молчания, как и неделей раньше.       — Магия, как бы сильно я её ни любила, забрала у меня всё, — тихо ответила она. — Так что нет, не скучаю.       Он фыркнул и сказал:       — Но как ты можешь просто отвернуться от того, кто ты есть?!       Гермиона изогнула бровь — он явно пытался спровоцировать ссору. И вдруг всё накопившееся раздражение, вся злость на их положение прорвались наружу. Как он смеет спрашивать, почему она отказалась от магии и покинула его мир!       — Что ты хочешь, чтобы я сказала, Малфой?! Что я жалею, что сломала палочку и ушла из волшебного мира?! Так вот — не жалею! — выпалила она.       — Я просто пытаюсь понять! Ты — героиня войны! Могла бы сделать всё, что угодно, но вместо этого выбрала бежать! — резко ответил он.       — А тебе-то какое дело, Малфой? Зачем ты всё время об этом говоришь?       — Потому что меня это беспокоит! — почти выкрикнул он. — Меня беспокоит, что из всех людей именно ты выбрала изгнание, и я хочу знать, почему ты это сделала!       — Хочешь знать, почему?! Тогда я скажу тебе, почему! — прорычала она. — Я всё потеряла, Малфой! Мои родители мертвы! Мои друзья мертвы или желают, чтобы я умерла! Я сражалась на чёртовой войне, которая должна была всё изменить, но ни хрена не изменила! Я пожертвовала своим детством ради чёртовой войны, которая ничего не стоила, потому что поборники чистоты крови и система, существовавшая до этого, всё ещё существуют! Меня пытали — и всё это, кажется, было ради грёбанного ничего!       Слёзы потекли по её лицу, когда Гермиона закричала на Малфоя.       — Я однажды просто оглянулась вокруг — и поняла, что осталась совсем одна! И больше не могла этого выносить, потому что чувствовала, будто тону! — её голос сорвался, и из груди вырвались рыдания.       К тому моменту, как она закончила, всё раздражение и злость на лице Малфоя исчезли. Он побледнел и смотрел на неё сверху вниз с выражением, близким к шоку.       — Прости, — сказал он после нескольких минут тишины, и Гермиона не поняла, за что именно он извиняется. — Прости, что ты потеряла так много и пережила всё это — только для того, чтобы чувствовать, будто всё было напрасно. Прости за то, как я обращался с тобой в школе. И прости, что не помог тебе, когда тебя пытала моя тётя в Мэноре. Я должен был что-то сделать, но я оцепенел. Я никогда раньше не видел, как она пытала кого-то, и я просто… испугался.       Он сделал паузу, тяжело выдохнул.       — И прости за то, что после всего тебе придётся выйти за меня замуж и провести со мной остаток жизни.       Гермиона дрожала, она чувствовала себя совершенно разбитой. Казалось, всё происходит слишком быстро. Она заставила себя поднять взгляд на Малфоя и увидела, что он говорит искренне. Он действительно извинялся.       Гермиона с трудом сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает ком, и тихо сказала:       — Спасибо, что извинился. Я… я не виню тебя за то, что ты не помог мне тогда, в Мэноре. Я помню, я мельком увидела твоё лицо, пока это происходило, — и поняла, что ты был напуган. Ты ничего не мог сделать. Но ты всё же спас нас в тот день. Ты достаточно долго тянул с опознанием, чтобы успела подоспеть помощь. Полагаю, ты дорого за это заплатил позже.       Малфой отвёл взгляд, и Гермиона ясно видела, как он колеблется — стоит ли говорить дальше.       — Вас спасли за несколько минут до того, как прибыл Тёмный лорд. Он пытал меня несколько часов после того, как вы исчезли. Я думал, что сойду с ума… или умру. Это был один из худших дней в моей жизни — смотреть, как тебя пытают, а потом занять твоё место на полу в гостиной. Сравнить с этим можно разве что день, когда я принял Тёмную метку… и все два года, что я провёл в Азкабане. — тихо и ровным голосом сказал он.       — Это ужасно, Малфой. Мне жаль, — прошептала она.       — Как это было? В тот день, когда ты ушла? — тихо спросил он.       Гермиона опустила взгляд на свои ноги и ответила:       — Это был один из худших дней в моей жизни. После войны я жила в Норе у Уизли. Артур говорил, что у меня всегда будет там дом… но это не было домом. Гарри и Перси винили меня в смерти Рона, и со временем они настроили против меня даже Молли. Фред и Джордж пытались меня защищать, а я — делала всё, что могла, чтобы всё исправить. Даже извинилась перед Гарри. Видишь ли, Рон умер, когда оттолкнул меня и Фреда в сторону, чтобы мы не попали под взрыв, пока мы пытались добраться до Большого зала. Было так много крови, Малфой; кажется, он умер мгновенно. Но Гарри и Перси считали, что я должна была сделать больше, чтобы его спасти. В тот день, когда я ушла, Гарри сказал, что хотел бы, чтобы умерла я, а не Рон. Тогда я поняла, что должна уйти. И я ушла.       — Это полный пиздец, Грейнджер, — сказал Малфой с выражением отвращения на лице. — Тебе не следовало извиняться перед Поттером за то, что ты не могла исправить.       Гермиона помолчала, а потом сказала:       — Думаю, нас подобрали специально — в наказание. Я видела, что именно Перси предложил этот закон. Думаю, он поставил тебя в пару со мной, чтобы продолжить наказывать меня за то, что случилось с Роном.       Малфой коротко, безрадостно рассмеялся:       — Значит, мы оба наказаны, Грейнджер. Когда мне впервые сообщили, что назначили тебя, я подумал, что это ошибка. Но когда я пошёл в Министерство, чтобы всё исправить, понял — нет, это было нарочно. Они просто надеялись, что я не найду тебя вовремя и меня снова отправят в Азкабан.       — Я сдержу слово, Малфой. Я выйду за тебя замуж, чтобы мы оба соответствовали требованиям закона. Нам придётся продумать, как выполнять норму часов, которые мы обязаны проводить вместе, но это можно решить потом. — тихо сказала она. — Тебе никогда не придётся возвращаться в Азкабан.       Малфой глубоко вдохнул и медленно выдохнул, кивнув. Казалось, в его лице отразилось облегчение — будто её обещание сняло с него тяжесть.       — Я знаю, что этот союз — не то, чего хотел бы кто-то из нас, но обещаю, я постараюсь хорошо к тебе относиться, — пообещал он в ответ. — Я никогда не буду жесток с тобой, Грейнджер.       — Спасибо, Малфой, — тихо ответила она.       — Завтра меня не будет, — сказал он. — Я пообещал матери провести с ней день. Но я всё же хотел бы провести понедельник с тобой, если ты не против?       Гермиона неуверенно улыбнулась ему и сказала:       — Думаю, это звучит неплохо, Малфой.       — Ладно. Спокойной ночи, Грейнджер.       — Спокойной ночи, Малфой, — отозвалась она и посмотрела ему вслед, прежде чем запереть лавку.       Сев за стол, чтобы закрыть кассу и подвести итоги дня, Гермиона почувствовала, что после разговора с Малфоем ей стало легче. Словно тяжесть, которая тяготила её все годы после окончания войны, немного ослабла, и ей стало легче дышать. Она подумала, что, возможно, брак с Малфоем будет не таким уж ужасным — если им удастся разобраться с прошлым и двигаться дальше вместе.