Глава 11: Прошлое, что преследует нас

      Гермиона была совсем не в порядке. Малфой уже несколько раз спрашивал, всё ли с ней хорошо, и она каждый раз пыталась улыбнуться достаточно убедительно, чтобы солгать — сказать, что да. На самом деле она почти не спала всю неделю, а её рука снова превратилась в кровавое, разодранное месиво. Ей поочерёдно снились кошмары: то она сидела в луже крови Рона, отчаянно пытаясь вернуть его к жизни, то снова оказывалась под пытками у Беллатрисы. Было воскресенье, и Гермиона испытывала облегчение хотя бы от того, что утром не придётся открывать лавку. Она была также благодарна за то, что погода испортилась и почти не было клиентов — потому что ей становилось всё труднее функционировать.       Малфой что-то сказал ей, но она не расслышала. Кажется, что-то вроде «сейчас вернусь»? Гермиона кивнула, стараясь сделать вид, что поняла его. Затем послышался хлопок аппарирования — и она поняла, что осталась одна. Может, он наконец устал от её молчания и просто ушёл, решив, что с него хватит. Гермиона не винила его — когда она замыкалась в себе, даже ей самой было трудно себя выносить. Она подняла взгляд на часы: до закрытия магазина оставался всего час. Нужно было просто продержаться этот час, а потом можно будет закрыться и уйти наверх.       Не плачь, не плачь, не плачь, повторяла она про себя. Просто дыши, просто дыши, просто дыши…       Она снова услышала хлопок аппарации — и почувствовала, как Малфой кладёт руку ей на плечо. Он вернулся? Неужели она просидела за кассой всю ночь? Это было бы не в первый раз — после стольких ночей без сна она часто теряла счёт времени.       — Грейнджер, — тихо сказал он ей на ухо. — Пойдём наверх.       Когда она не ответила, он слегка сжал её плечо. Гермиона заставила себя поднять взгляд на него и изо всех сил старалась не расплакаться, просто кивнув. Медленно она поднялась со стула у кассы, пока Малфой подошёл к двери, запер её и щёлкнул выключателем, приглушая свет в лавке. Потом, к её удивлению, он пошёл за ней наверх, в квартиру. Наверное, её должно было бы тревожить, что он поднялся без приглашения, но ей было всё равно. Она остановилась сразу за дверью, и Малфой положил руку ей на спину — так же, как тогда, на Рождество. Он мягко направил её к кухонному столу и усадил на стул, сам придвинул другой и сел напротив.       — Перестань царапать, Грейнджер, — сказал он, бережно беря её руку в свою.       Она опустила взгляд и увидела кровь под ногтями. Даже не заметила, как снова начала расцарапывать. Малфой тяжело вздохнул и встал. Где-то на задворках сознания она услышала звук воды — он мыл руки. Когда он вернулся, то достал из кармана несколько вещей и положил их на стол, после чего снова сел напротив.       — Могу ли я посмотреть? — спросил он, указывая на её левую руку.       Она посмотрела на него, не понимая, зачем он это делает. Жалости она не хотела — но, встретившись с его взглядом, не увидела в нём ни жалости, ни отвращения. Только решимость. Она кивнула и протянула ему руку, отвернувшись. Ей ненавистно было смотреть на неё, особенно когда рана открывалась вновь. Краем глаза она заметила, как Малфой закатал рукава, осторожно взял её за запястье, приподнял рукав и стал снимать старые бинты.       Гермиона успела заметить его Тёмную метку. Ей не раз приходило в голову — исчез ли знак после смерти Волдеморта? Судя по всему, нет. Хотя теперь он выглядел скорее серым, чем чёрным.       Малфой внимательно осмотрел глубокие царапины, потом достал палочку. Гермиона вздрогнула и отдёрнула руку.       Он поднял глаза и серьёзно сказал:       — Всё в порядке, Грейнджер. Я не собираюсь тебе вредить. Позволь мне помочь, хорошо?       Через мгновение она снова протянула ему руку, и он осторожно взял её, начиная заживлять царапины вокруг мерзкого слова, так жестоко вырезанного когда-то в её коже. Гермиона невольно посмотрела вниз: буквы выглядели рваными и воспалёнными по краям — точно так же, как тогда, когда рана была свежей. Когда он закончил с царапинами, Малфой внимательно осмотрел само слово, вырезанное его тёткой, потом отпустил её руку и потянулся к одному из предметов, что лежали на столе. Он открыл баночку, окунул в неё длинные, тонкие пальцы и, набрав немного мази, снова осторожно взял её руку. Малфой бережно нанёс средство на уродливые буквы. Ни за что на свете она бы не подумала, что Драко Малфой способен быть нежным — уж точно не в те школьные годы. И вдруг ей стало интересно — может, он всегда был таким, просто раньше не позволял себе это показывать?       — Моя метка постоянно чесалась и горела. Особенно сильно было сразу после того, как я её получил, до того, как тёмная магия укоренилась и закрепилась. Это было просто невыносимо; иногда зуд и жжение были такими сильными, что мне хотелось отрезать себе руку, чтобы хоть немного облегчить боль, — сказал он, продолжая втирать мазь ей в кожу.       С каждым движением жжение уходило всё глубже, уступая место прохладе, которая словно проникала внутрь букв и уносила зуд и боль. Разум начал немного проясняться, пока Малфой продолжал обрабатывать её руку.       — Ничто не помогало, как бы я ни пытался, — сказал он. — Поэтому на шестом курсе я создал эту мазь. Изучил растения и животных, обладающих естественной устойчивостью к тёмной магии и известными обезболивающими свойствами. Сначала я сварил зелье, но потом понял, что в виде мази оно действует гораздо лучше. Это не навсегда, но должно помогать, когда боль снова даст о себе знать.             Когда он закончил наносить приготовленную им мазь, Малфой снова аккуратно обмотал её руку свежими бинтами. Гермиона почувствовала, что к ней постепенно возвращается рассудок, по мере того как мазь продолжала впитываться в рану.       — Это потрясающе, Малфой, — прошептала она. — Спасибо.       — Не за что, Грейнджер. Ты всю неделю видишь кошмары о том, что случилось в поместье?       Она покачала головой и сказала:       — Нет. Я вижу Рона. Всё время. Я пытаюсь исцелить его, вернуть к жизни… сижу в луже его крови. — Её плечи задрожали, и слёзы, сдерживаемые до этого, хлынули по щекам. — Это должна была быть я, Малфой, — прошептала она.       Малфой провёл рукой по волосам, устало выдохнув:       — Ты должна перестать в это верить, Грейнджер. Тебе нужно жить — и не винить себя за то, что выжила. Смерть Уизли была напрасной только в том случае, если ты не воспользуешься возможностью, которую он тебе дал, чтобы жить своей жизнью.       — Но Гарри сказал...       — Не смей! — резко перебил он. — Поттер может и Избранный, но я всегда считал его идиотом. Он не прав и никогда не должен был говорить тебе то, что сказал. Если уж на то пошло — это он обязан тебе своей жизнью. Он всегда был безрассудным и импульсивным, и я гарантирую — без тебя и твоей головы на плечах он бы до совершеннолетия не дожил. Неблагодарный придурок, если хочешь знать моё мнение. И он не достоин тебя ни в каком смысле. Так что перестань наказывать себя его словами.       Гермиона не знала, что ответить. Она никогда не смотрела на смерть Рона под таким углом — ей казалось само собой разумеющимся, что умереть должна была она. А вот слова Малфоя о Гарри… они были жестокими, но не совсем лишёнными правды.       — Когда ты в последний раз ела, Грейнджер? — спросил Малфой.       Гермиона попыталась вспомнить, но не смогла. Она не ела весь день — и не была уверена, ела ли вообще вчера.       — Я не знаю, — прошептала она и опустила взгляд на колени.       Малфой встал, снова вымыл руки и начал копаться на её кухне. Гермиона, вероятно, должна была бы расстроиться, что он роется в её вещах без разрешения, но ей было слишком всё равно. Через несколько минут он поставил на стол миску с остатками рагу, которое она готовила несколько дней назад, сунул ей в руку ложку и снова сел напротив.       — Ешь, — сказал он.       По его тону она поняла — это был не совет, а приказ. У неё было предчувствие, что он может просидеть тут всю ночь, если она этого не сделает. И почему-то от этого стало легче. Словно впервые за долгое время кто-то взял на себя ответственность за неё, позволил просто подчиниться и не принимать решений самой. Через минуту она всё-таки начала есть. Еда была идеально тёплой — должно быть, он подогрел её заклинанием, ведь она не слышала, чтобы включалась микроволновка.       Когда она доела, Малфой поднял со стола два пузырька и сказал:       — Это умиротворяющий бальзам и зелье снов без сновидений. Прими их и ложись спать, Грейнджер.       Гермиона несколько секунд смотрела на зелья. Прошли годы с тех пор, как она принимала хоть какие-либо, и на миг ей стало любопытно, не подействуют ли они теперь сильнее.       — Тебе нужно их выпить, Грейнджер, — сказал он, когда она не взяла флаконы с первой попытки.       И снова его тон заставил её подумать, что он не даёт ей выбора. Он говорил ей, чего от неё ожидает. Он выгнул бровь, словно бросая ей вызов. Она не думала, что он причинит ей вред или попытается силой заставить, но и проверять это не хотела. Гермиона взяла флаконы, открыла их и залпом выпила оба.       Когда встала, собираясь уйти в спальню, Малфой произнёс:       — Увидимся завтра, Грейнджер.       Она слабо улыбнулась ему и сказала:       — Увидимся завтра, Малфой. Спасибо.       Через мгновение за спиной раздался мягкий хлопок — он исчез. Гермиона закрыла дверь спальни, переоделась и приоткрыла её, чтобы Живоглоту можно было войти. Она легла в постель и уснула почти сразу — и впервые за многие годы не увидела ни единого сна.

***

      Драко аппарировал в книжную лавку утром в понедельник как раз в тот момент, когда Грейнджер спускалась по лестнице. Она выглядела куда лучше, чем прошлой ночью. Было облегчением видеть, что тёмные круги под глазами исчезли, а щёки вновь приобрели здоровый румянец. Всю прошлую неделю он наблюдал, как она всё больше замыкается в себе, и вчера всерьёз боялся, что она просто потеряет сознание — настолько больной она выглядела. Он невольно задумался, как часто подобное случалось с ней, когда рядом не было никого. Мысль о том, что она переживала это в одиночестве, тревожила его.       Когда она увидела его, то улыбнулась и сказала:       — Доброе утро.       — Доброе утро, Грейнджер. Похоже, ты чувствуешь себя лучше.       — Да. Спасибо тебе за вчера, — тихо ответила она. — Я с утра снова намазала руку той мазью. Намного легче.       — Хорошо. Когда начнёт заканчиваться — скажи, я приготовлю ещё.       Она снова улыбнулась и кивнула:       — Скажу.       Грейнджер подошла к кассе и закрыла её — вчера вечером она этого так и не сделала. Драко переместился ближе и сел рядом, пока она заканчивала бухгалтерию и доставала из сейфа деньги, которые нужно было отнести в банк.       День выдался пронизывающе холодным, и Драко, не привлекая внимания, наложил согревающие чары — и на себя, и на Грейнджер, пока они шли к банку, а потом к кафе. У стойки заказа он с удовлетворением заметил, что она взяла немного больше еды, чем обычно. Вчера её признание, что она не помнит, когда в последний раз ела, серьёзно встревожило его. Он и раньше замечал, что она слишком худая, хотя во время войны она выглядела и хуже. Он снова поймал себя на мысли, как же она жила в изоляции все эти годы. Если судить по тому, что происходило на прошлой неделе и особенно вчера, ответ, похоже, был — плохо. Она вела себя почти так же, как он сам в первые месяцы после выхода из Азкабана.       Когда они сели, Драко спросил:       — Грейнджер, как часто на самом деле случается то, что произошло на прошлой неделе, и особенно прошлой ночью?       Она подняла взгляд на него, а затем опустила глаза на свои колени и сказала:       — Прости.       Драко закатил глаза и, чуть раздражённо, ответил:       — Мне не нужно извинение, Грейнджер. Я просто хочу понять, как часто твои кошмары доводят тебя до такого состояния.       Она замолчала на несколько долгих секунд, прежде чем ответить:       — На прошлой неделе было особенно плохо. Сразу после войны я жила так постоянно. Сейчас — реже. Кошмары приходят и уходят. Обычно они не мучают меня столько ночей подряд, и я так и не смогла понять, что их вызывает. Они случаются хотя бы раз в неделю, а иногда чаще. Я научилась просто… отключаться. Цепенеть. Это помогает пережить день, когда не получается перестать прокручивать в голове всё, что произошло.       — Я тоже так делал. Впадал в оцепенение и терял время. — признался Драко. — Когда был в Азкабане. Меня выпускали из камеры раз в неделю — только чтобы повидаться с матерью на час. Обычно таких поблажек не дают, но я свидетельствовал против многих Пожирателей, и они решили, что держать меня в общей камере будет рискованно. Дементоров там больше нет, но в темницах по-прежнему ледяной холод, а по ночам кричат те, кто сидит там уже много лет. Я просто сидел в углу, под крошечным окном, пытался дышать… и в какой-то момент проваливался — выключался и терял время.       Грейнджер нахмурилась:       — Это же совершенно бесчеловечно!       — Ну, это ведь тюрьма, Грейнджер. Она и не должна быть приятной, — сухо ответил Драко.       — Но... они не могут оставлять людей в одиночной камере так долго! Это считается пыткой! Люди, находящиеся в таких условиях слишком долго, могут начать испытывать слуховые и зрительные галлюцинации или сойти с ума! — возмутилась она.       Драко невесело рассмеялся и сказал:       — Да, ну, я-то не спорю, что это пытка. Не знаю, как в маггловском мире, но в нашем законов против этого нет. Смысл в том, Грейнджер, что я понимаю. У меня тоже бывают кошмары. Чаще всего снится тюрьма… но иногда — ты и моя тётя в поместье. Ну и ещё пара вещей.       Они посидели молча, пока Грейнджер переваривала услышанное.       — Уйти из волшебного мира немного помогло. В маггловском мире почти ничто не напоминает о войне… разве что дом моих родителей, но именно поэтому я его и продала. Хотя, наверное, в каком-то смысле это и повредило мне. Я ведь не могу просто прийти к маггловскому целителю разума и поговорить. Меня бы упекли в психушку, начни я рассказывать, что я ведьма и сражалась в волшебной войне. Я читала, что один из способов справиться с травмой — это говорить о ней. Но здесь мне не с кем было об этом говорить. У меня никогда не было чувства, что я действительно перестала воевать. Я всё время ощущаю, будто война продолжается, даже если она уже закончилась. — объяснила она.       — Ну, значит, нас двое. Какая же мы с тобой ебанутая парочка, да?       Она рассмеялась и кивнула в знак согласия.       — Спасибо тебе ещё раз за всё, что ты сделал вчера, — сказала она серьёзно. — Эта мазь просто чудесная. Я никогда не находила ничего, что хоть как-то снимало зуд и жжение от тёмной магии в ране. Ты когда-нибудь думал о том, чтобы стать мастером зелий или целителем?       Драко ухмыльнулся и сказал:       — Я умею лечить мелкие ранения, но со сложными заклинаниями у меня не особо выходит. Мастерство по зельям было бы неплохим вариантом, но… часть меня не хочет превращаться в Снейпа. К тому же, не так уж много людей готовы взять бывшего Пожирателя Смерти в ученики. Я всё ещё варю зелья, но больше потому, что мне это нравится, а не потому, что хочу сделать из этого карьеру. Да и нужды работать у меня нет — моя семья одна из самых богатых в Англии.       — Книжная лавка дала мне цель и распорядок. К тому же это то, что мне нравится. Приятно, когда есть что-то, что приносит удовольствие. Это помогает.       — Владение книжным тебе идёт. Рад, что ты нашла что-то, что приносит тебе хоть немного покоя.       Она застенчиво улыбнулась на его слова, и они оба погрузились в комфортное молчание. Когда они закончили есть, то покинули кафе и направились обратно к книжной лавке. По дороге они легко болтали, и Драко удивлялся, насколько просто ему стало быть откровенным с Грейнджер. Он обнял её за плечи, чувствуя, как спокойнее становится, когда он к ней прикасается, и посмотрел на неё сверху вниз. Она улыбнулась ему в ответ, когда он обнял её, и впервые в жизни он подумал, что она — красивая. Большие круглые глаза цвета тёмного шоколада с янтарными искорками, волосы, мягче, чем он ожидал, щёки, розовеющие от холода… А когда она улыбалась по-настоящему, от счастья, внутри неё словно загоралась тёплая искра, и от этого тепло становилось и ему самому. Это было странно — видеть рядом живую женщину вместо той надоедливой девчонки с торчащими зубами, слишком большим объёмом волос и вечным «я-всё-знаю», что когда-то сводила его с ума. Он поймал себя на мысли, что ему интересно — находит ли она его привлекательным тоже? Может ли быть хоть малейший шанс, что они смогут стать чем-то большим, чем друзья? Драко ответил ей своей самой обаятельной улыбкой и подумал, что, может быть, с каплей усилий и изрядной долей везения у него всё-таки есть шанс сделать Гермиону Грейнджер своей.…