Рационализация

      Чувствовать себя дурой Гермиона не привыкла, но сейчас вдоволь осваивала это новое ощущение. То, что казалось преступным вторжением в разум, смутно напоминающим легилименцию, на деле оказалось совершенно простой, до нелепости глупой мигренью — обычной реакцией организма на стресс.       «В следующий раз, когда у тебя начнётся бессонница, идиотка, не забудь обвинить весь Слизерин в массовом Империо», — прозвучал в голове её собственный голос, полный праведной злости.       Она с досадой захлопнула створки окна и прижалась лбом к прохладному стеклу, только бы горящие от стыда щёки остыли. Как позорно поддаться этим стереотипам преступно не вовремя.       Всё и так ощущалось хрупким, надломленным. Даже преподаватели, которые встретились ей по пути в башню, ходили по коридорам тише обычного, облачившись в бесцветные маски отрешённости, чтобы ни единым жестом не показать, что есть причина для паники. Что всё изменилось.       Сейчас, как никогда, Гермиона должна была быть сильной и не позволять себе предвзятости, глупых личных обид и предрассудков. Малфой защитил её тогда в поезде. Пусть лишь в ответ на помощь Гарри. Сути это не меняло.       Драко Малфой был способен на хорошие поступки.       А что он получил в ответ? Благо Гермионе хватило прозорливости не озвучивать вслух идиотские обвинения, но Малфой понял. Увидел.       Там, в вагоне, когда напали на Паркинсон, никто не обвинил Терри в жестокости. И потом не станут. Очевидцы, заставшие его в раздрае, будут лишь сожалеть о том, что страх и отчаяние взяли над ним верх. Это читалось по печальным лицам в тамбуре.       Ведь Терри Бут — студент Когтеврана, олицетворение рациональности, интеллекта. Распределяющая шляпа ведь не зря выбрала для него этот факультет.              Не в его природе причинять вред — он был просто измучен.       Такой талантливый студент, пример дисциплинированности и порядочности. Даже если бы Гарри не вмешался, а Терри действительно навредил Паркинсон, её бы с лёгкостью вознесли на алтарь как агнца, как данность, как неизбежное и всем понятное зло.       Из-за характера (это она, высокомерная стерва, спровоцировала бедного Терри).       Из-за родословной (чистокровная слизеринка, это ведь её отец убийца и слуга Сами-Знаете-Кого; кто бы не желал отомстить?)       Появился бы целый список пороков, таких типичных для Слизерина, и остальным, более «праведным», оставалось бы только выбрать любой пункт и закрыть тему.       В крайнем случае сослались бы на трагическое недоразумение.       «Терри и так нелегко, он уже наверняка сожалеет». В представлении Гермионы так сказал бы любой голос из толпы. Этот голос почему-то представлялся обезличенным, но надменным и твёрдым. Как незыблемая истина только потому, что звучал единогласно. Какая теперь разница, что чувствовала в тот момент Персефона Паркинсон?       Но если бы вдруг, скажем, Малфой действительно влез в голову Гермионы посреди перрона в Хогсмиде, весь волшебный мир ополчился бы на него и всю семью Малфоев. Сын бывшего Пожирателя смерти, пусть и оправданного, поддался гнилостному порыву и наставлениям отца и в час слабости и разобщённости напал на маглорождённую. Коснулся золотой девочки, вторгся в разум умнейшей ведьмы своего поколения. Нарушил закон — как и ожидалось: он сын своего отца. Всевозможные ярлыки налепили бы на него один за другим, пока он сам не исчез бы под их количеством.       И никто бы не принял во внимание блестящие оценки самого Малфоя, ни его успехи в квиддиче, ни отсутствие каких-либо реальных доказательств его якобы преступлений. В конце концов, что он сделал? Завидовал всеобщему обожанию Гарри? По-детски пакостил и провоцировал их? За оскорбления ещё никого не отправляли в Азкабан, но теперь все будто ожидали очередного, чтобы призвать дементоров.       Намного проще сплотиться против общего врага. И пока реальный враг был эфемерным, бесплотным, выбрать достойную замену было легко. Весь змеиный факультет услужливо предоставил бы свои родословные и принял на себя удар, лишь бы остальные убедились, что они лучше. Праведнее. Чище. Невзирая на то, что это означало бы преследование и притеснение студентов за грехи их отцов.       Не было сомнений, что слизеринцы были не менее напуганы, чем остальные. Паркинсон, обладая горделивым характером и недюжим умом, в любой другой ситуации непременно осадила бы Терри, воспользовавшись фирменным набором колких острот. Но она молчала, не сопротивлялась. Не оказавшись Гарри в том тамбуре, стала бы она просить о помощи?              Закричала бы вообще?       От остатков серебряного квартета разило болезненным осознанием обречённости. Их привычные едкие усмешки и невероятно остроумные оскорбления теперь, вероятнее всего, зазвучат реже, на полтона тише, тем не менее вряд ли с меньшей концентрацией яда в каждом слове. Они понимали, что по факту рождения, по природе своей, считались выродками, слугами Волан-де-Морта. Попытки доказать обратное стали бы унижением и оскорблением для представителей священных двадцати восьми семей, не говоря уже об остальных с менее именитой родословной. И, конечно, ничего бы не изменили.       Их великое наследие уже было растоптано малодушием и страхом, а сами наследники стояли следующими в очереди. Так или иначе Гермиона осознавала, сколько силы и храбрости необходимо, чтобы в заведомо проигрышной позиции вернуться в школу и стоять твёрдо, с высоко поднятой головой. Это подкупало, вызывало уважение. Лишь чванливая личина и неуёмная гордость не позволяли слизеринцам демонстрировать слабость. Сейчас всему магическому сообществу не помешало бы быть немного слизеринестее.       Или маглистее.       По правде говоря, маглы были во многом совершеннее волшебников. Притеснения по принципу пола, веры или расы всё ещё терзали немагический мир, но человечество развивалось, и общество постепенно смещало вектор к принятию личности без призмы предрассудков.              Отец часто говорил, что природа человека состоит в том, чтобы любить и прощать.       — Помощи заслуживает каждый, — часто говаривал он, поглаживая упрямые завитки на затылке Гермионы. Его грубоватые руки всегда дарили ей тепло и спокойствие. — Даже самый последний человек может исправиться, если поверить в него. Не существует абсолютного зла, просто есть люди, которые не справились с ним в одиночку.       Её отец ничего не знал о Волан-де-Морте — вероятно, он изменил бы своё мнение. Но Гермиона всё равно была уверена, что он прав. Его слова о сплочении, о прощении и принятии были прописной истиной её мировоззрения, по-магловски наивным убеждением. Любое живое существо заслуживало тепла, любви и достойной жизни.       Волшебникам ещё предстояло прийти к этому. И если возвращение Тёмного Лорда не научит волшебный мир сплочённости, тогда эту ношу возьмут на свои плечи маггла, полукровка и чистокровный. Как и все годы до этого.       Гермиона выпрямилась и привычным отточенным жестом наложила чары на волосы и одежду, быстро их осушив, после чего отошла от окна, собираясь к ужину. Последующий нетвёрдый жест — ладонь требовательно расправила мантию — выдал нервозность. Сказал бы кто два года назад, что Гермиона станет так отчаянно поддерживать слизеринцев, она бы расхохоталась, восприняв это за такую же нелепость, как если бы получила «тролля» по нумерологии. И пусть. С тех пор как Гермиона научилась думать, сильнее голоса разума звучал разве что голос совести. И человечности.       Или она ошибалась. В конце концов, никто не знал, как правильно, пока не сталкивался с последствиями своих решений. Однако сейчас было совершенно неправильно третировать детей за грехи их отцов, тем более когда для этого не было никаких оснований. Кинув очередной взгляд в окно, Гермиона расправила плечи и отвернулась.       Самобичевание откладывалось до позднего вечера, когда вместо овец она будет считать перед сном, сколько раз допустила ошибку лишь за сегодня.

***

      Шаги по витиеватой лестнице отдавались давящей болью в висках, нашёптывая о необходимости заглянуть после ужина к мадам Помфри за отваром, иначе смерть придёт не от рук Тёмного Лорда, а от мигрени. Гермиона саркастично улыбнулась, стараясь отвлечься от тревоги, и представила свою фамилию в заголовке Ежедневного пророка. Или в сводке погибших.       И там, и там причина её смерти была бы уморительной.              В коридорах не было ни души; шаги отдавались пустым эхом, и от этого становилось тоскливо. Осознание того, что ей не хватало бедлама и хаоса, привычных для этих мест, стянулось тугим клубком в груди. Каменные стены едва ли могли лишиться жизни, а тем более души, но Гермиона готова была поклясться, что так и произошло. Ноги не слушались, словно всё тело сопротивлялось переменам. Липкое дурное предчувствие давило на пустой желудок, вызывая ещё и тошноту. Хотелось развернуться, бежать обратно в спальню, чтобы забраться под тяжёлый балдахин. Плотная вельветовая завеса послужила бы стеной от всего происходящего здесь, позволила бы уснуть в тишине. Эта маленькая слабость давала хлипкую надежду, что следующее утро окажется обычным. Прежним. Внутренний наивный торг с собой был прерван голосом разума. Реальность жестоко обойдётся с ней, если позволить даже такие крошечные уязвимости. Нельзя находиться в комнате со смертью и просто погасить свет.       Гермиона не заметила, как оказалась у главной арки, ведущей через коридор в главный холл Большого зала. Из-за угла доносился гул нескольких десятков голосов. Её дыхание участилось, ноги сами перешли на бег. Больше всего она боялась новой стычки, чего-то более глобального. Воображение рисовало истекающих кровью студентов или вспышки Непростительных. Гермиона лихорадочно метнулась за угол, только бы успеть. К чему? Что там могло быть? Дуэль? Нападение на школу? Вряд ли исход зависел от её скорейшего прибытия. Что она вообще могла сделать? Сомнения. Слишком неподходящее время для них. Неважно, что там — придётся разбираться с любой ситуацией. Всегда приходилось. Но когда свет факелов упал на толпу перед ней, она с облегчением отметила, что ничего ужасного не случилось. Ни вспышек заклинаний, ни криков. Обычный вечер перед ужином.       Её вниманию предстала разношёрстная толпа из представителей четырёх факультетов. Практически весь холл перед Большим залом был забит студентами, будто прямо с экспресса всех согнали сюда. Пёстрый рой голосов шумел, массово выражая недоумение и неудовольствие от того, что их не впускают внутрь. Массивные двери из тёмного дерева были плотно закрыты, чего прежде никогда не случалось. Даже во времена, когда Сириус Блэк ещё считался сбежавшим убийцей и рыскал по территории школы, Большой зал оставался оплотом безопасности, защищая их в своих стенах.       А теперь он был заперт.       Гермиона на негнущихся ногах протиснулась ближе к бордовым оттенкам на мантиях и уставилась на гриффиндорцев.       — Что происходит? — сквозь возмущённые голоса прозвучал её собственный.       — Мы тут полчаса торчим. — Задыхаясь от усилий, Рон вылез из толпы и остановился рядом. Гарри видно не было. — Внутрь не пускают, что случилось, не говорят. Филч сказал, что Дамблдора сняли с поста директора… э-э-э… ну, вроде как. Кто-то вообще понимает слова Филча?       — Что значит «сняли с поста»? — Гермиона нахмурилась, осматриваясь вокруг. — Где Гарри?       Рон повторил её жест и пожал плечами.       — А то, что тут нет ни одного первокурсника, тебя не смущает?       В доказательство он раскинул руки — на удивление легко, учитывая давку со всех сторон, — чтобы обратить внимание на отсутствие вокруг следов Макгонагалл.       Гермиона внимательнее вгляделась в толпу. Действительно. Ни одного ученика младше второго курса не было. Быть может, первокурсников пока оставили в другом зале или библиотеке? Но если вспомнить, Хагрид в Хогсмиде не встречал детей. Он забрал Терри Бута и ушёл.       Ещё одно звено правильной цепи событий было надломлено.       Гермиона ощутила, как что-то приближается со спины, и рефлекторно обернулась слишком резко. Пальцы сами дёрнулись ко внутреннему карману мантии, вцепившись в древко волшебной палочки. Копна непослушных волос хлестнула подошедшего Малфоя по щеке. Медленно поджав губы, он опустил свирепый взгляд и ядовито улыбнулся. Удивительно, но его мантия всё ещё была мокрой. Именно эта деталь почему-то бросилась в глаза первой.       Захотелось поёжиться. Каждой клеточкой Гермиона представляла, как он продрог, хотя по его надменному лицу было совершенно неясно, чувствует ли он что-либо, кроме собственной исключительности. Гермиона скептически его оглядела, рассчитывая уровень угрозы: платиновая макушка немного высохла, возвращая привычный лощёный вид, но мокрые кончики всё ещё тяжело свисали и монотонно капали на её джемпер, стоило Малфою нависнуть над ней в господствующем жесте. Красноречиво нахмурившись, она отстранилась, дабы спасти тёплую ткань от влаги, и медленно опустила руки вдоль тела, сочтя уровень его угрозы стандартным.       — Каким заклинанием ты делаешь эти заросли частью своей головы? — Малфой проигнорировал её жест, внезапно спросив то, что, скорее всего, интересовало его с первого курса, а потом издевательски уставился на Рона. — Или вы со Шрамоголовым там запасы запрещёнки храните?       Гермиона, задохнувшись от такой наглости, раскрыла рот, чтобы ответить, но Малфой прервал её рвущийся поток недовольства жестом руки.       — Не отвечай, мне поебать. Где Поттер? — Серебристые радужки сверкали, отражая пламя факелов на стенах, пока их хозяин нетерпеливо пытался выцепить из толпы гриффиндорцев одного конкретного. — Неужели Мальчик, который выжил, стал Мальчиком, съебавшимся домой?       Крэбб и Гойл сзади загоготали. Гермиона закатила глаза и перевела взгляд на Забини, определив его как наиболее дипломатически настроенного члена диалога в обход лидера.       О Блейзе Забини мало кто знал что-нибудь достоверное. Чаще всего информация собиралась на почве слухов или личных наблюдений. Забини относился нейтрально и к магглорождённым, и к полукровкам. Чисто теоретически Гермиона могла предположить, что даже оборотни и соплохвосты не вызывали в нём эмоций просто потому, что не доставали его. В отрыве от факультета, как личность он был поистине уникален. Кем-то вроде медоеда, которого по ошибке закинули в террариум с ядовитыми гадами всех видов и мастей, где он с комфортом обосновался и периодически развлекал себя тем, что дёргал за хвост самого токсичного из них.       Разнузданный нрав Забини, впрочем, не отменял от природы высокого интеллекта.       Он был игроком. Чем больше другие обманывались его легкомысленностью, тем проще ему было добиться своего. По крайней мере, такого мнения была Гермиона.       Забини не вмешивался почти ни во что, просто жил свою лучшую жизнь, наслаждаясь благами статуса аристократа и не занимая голову мирскими делами. Может, дружбу с ним водить и не обязательно, но и враждовать с ним точно не стоило. Это ощущалось в его взгляде и поведении. Забини, в отличие от Малфоя, никогда не кичился своими талантами или богатством, находя совершенно напрасным раскрывать карты преждевременно. Эта его загадочность вкупе с харизмой разбила сердца многих девчонок в Хогвартсе.              С подчёркнутой издёвкой Гермиона проигнорировала Малфоя и повернулась к Забини, обозначая, что считает его лидерские качества более достойными сотрудничества.       — Вам известно, что происходит? — Голос Гермионы прозвучал спокойно, и она была горда этим.       — Нет. — Забини хмуро рассматривал двери. Его фирменная хитрая усмешка отсутствовала. — Нас тут в холле с прибытия держат, даже в подземелья не пустили.       Он пытливо уставился на Гермиону.       Абсентовые радужки скользнули по её лицу, что-то выискивая. Вот уж кому точно не нужна была легилименция. Он и без всякой магии был способен просканировать её насквозь вне всяких сомнений. Гермиона зачем-то вздёрнула подбородок в попытке защититься от его откровенного интереса и тут же пожалела. Образец самоконтроля — браво, Грейнджер. Забини смешливо фыркнул, великодушно промолчал и кивнул на стоявшего за ним Малфоя.       — Полагаю, мой драгоценный друг хотел спросить, где Гарри Поттер. — Он снисходительно похлопал его по плечу. — Исторически сложилось, что любого рода неприятности в нашей школе возникают и решаются исключительно благодаря величайшему мистеру Поттеру. Если это, — мотнул головой в сторону всё ещё запертой двери, — очередное из них, я был бы счастлив, если бы он опять всех спас, а я незамедлительно испарился отмечать начало учебного года в более приятной компании — бутылочки прелестного кьянти.       Его пристальный, жадный до деталей взгляд, абсолютно не вязавшийся по настроению с его аристократичными речами, хлыстал по щекам. Забирался вглубь зрачков, рыскал в поисках ответов на неозвученные вопросы. Забини будто копался в ней, рассматривал каждый жест, с дотошностью выискивал что-то в мимике и поведении. Стало неуютно. Гермиона повела плечом в очередной раз, скрывая неприятное ощущение за будничным жестом, как если бы в просторном холле с плотно закрытыми окнами повеяло сквозняком.       — Не думаю, что теперь вообще кто-то способен разобраться в происходящем, — излишняя откровенность шёпотом сорвалась с губ, и Гермиона надеялась, что шум проглотит его. Но Забини уловил тихий шелест её голоса и сощурился.       Малфой тем временем раздражался: открыто демонстрировал, как ненавидел ждать и ничего не понимать, и от этого становился ещё язвительнее. Его острый, угрожающий взгляд не отрывался от Гермионы всё это время, выказывая неудовольствие из-за революционных действий, лишивших его главенства в разговоре.       Толпа снова сдвинулась, вжимая Гермиону ближе к слизеринцам. Пришлось чуть толкнуть Малфоя локтем, вновь создавая допустимое расстояние между ними, но давка со всех сторон продолжала нарушать их личное пространство. Рон упёрся грудью в плечо Забини, на что тот хитро ухмыльнулся:       — Ну-ну, рыжуля, ты не в моём вкусе. Может, у тебя есть сестра?       Рон побагровел и попытался отпихнуть Забини, но лишь сильнее вжался в него.       — Ох, ну что ж, в этой жизни нужно попробовать всё.       Забини с хитрым оскалом подмигнул, подавшись ближе.       Со стороны арки к ним пробирался Гарри, распихивая студентов твёрдыми, не слишком грубыми толчками, высвобождая Рона и Гермиону из человеческих тисков, всё больше напоминавших дьявольские.       Когда всем удалось выкроить для себя метр-другой свободного пространства, выжидающие взгляды толпы обратились к Гарри.       — Что? — скептически хмыкнул он, пихая в ответ предплечьем какого-то пуффендуйца. — Я понятия не имею, что здесь происходит, я сса…       Подробности физиологии знаменитого Гарри Поттера остались недосказанными.       Дверь Большого зала распахнулась.       Заиграла торжественная музыка, звучавшая как-то надрывно, а духовые то и дело вступали раньше, уродуя и без того унылую композицию. Где-то позади раздался раздражённый цок — Паркинсон, видимо, была оскорблена таким варварским отношением к музыкальным инструментам. Как давно она здесь стоит?       Вереница парящих свечей качалась под абсолютно тёмным потолком, лишённым прежних созвездий. Длинные столы располагались иначе. Два из них, как и прежде, стояли по левую и правую сторону зала, а вместо двух других через центр тянулся один — неуместно длинный.       Гермиону затошнило от догадок.       Она метнулась взглядом к учительскому столу и напряжённо уставилась в центр. На месте Дамблдора восседала низкая женщина в розовом твидовом костюме. Её приторная улыбка на одутловатом лице с неуместной снисходительностью тянулась к ним через весь Большой зал. Уродливый розовый бант в тон костюму нелепо акцентировал по-мышиному тусклые и тонкие волосы.       Гарри и Рон хмуро смотрели туда же. Малфой стоял чуть сбоку, на шаг впереди, и буравил взглядом Снейпа, сидевшего на прежнем месте. Декан Слизерина соседствовал за столом с Макгонагалл, и оба выглядели отрешённо. Обычно приветственная речь принадлежала директору — Дамблдор всегда выступал после инициации первокурсников. Но в этом году не было никаких первокурсников.       Повисла тишина. Преподавательский состав синхронно повернулся к женщине в центре, явно ожидая, что она начнёт традиционную вступительную речь и пригласит к столу студентов.       Нескладная женщина поднялась, как-то наигранно и затянуто поправила складки на юбке и упитанными пальцами отряхнула несуществующие ворсинки с плеч.       Каждое её движение сочилось уверенностью в собственной важности. Если она решит, весь студенческий состав Хогвартса будет стоять и ждать. Именно так выглядел весь этот манерный фарс. Выждав неприлично долго, она обвела взглядом напряжённую толпу и разомкнула тонкие морщинистые губы. Гермиона поймала себя на мысли, что не удивится, если вместо человеческой речи она начнёт квакать, а под тканью пиджака тайно зреют безобразные бородавки.       — Дорогие друзья! Добро пожаловать в школу чародейства и волшебства Хогвартс! — с приторным эхом зазвучал её голос.       Гермиона медленно выдохнула, отметив, что все они всё ещё стояли на пороге Большого зала. Ощущение, будто она ошиблась дверью. Или спала. К кошмарам по ночам она вполне привыкла — это бы объяснило, почему этот зал выглядел таким неправдоподобным и чужеродным теперь. Напряжённая тишина осела над пустыми столами; все замерли, неуверенно рассматривая розовое безумие, восседающее в центре преподавательского стола. Честно говоря, оно больше походило на десерт-бомбу Фреда и Джорджа, после которой непременно пришлось бы отмывать спальню.       — Меня зовут Долорес Амбридж, и я ваш новый директор.       По толпе прошёлся шёпот разной степени возмущения, но женщина (женщина ведь?) продолжила:       — Мне очень жаль, что прежнее руководство школы так безответственно подходило к вашему обучению. Заверяю вас: с сегодняшнего дня всё изменится и вместе мы все будем достойны жить в новом мире! Достойные называться волшебниками!       Гермиона перевела напряжённый взгляд на Гарри. Речь, воистину достойная Тёмного Лорда. Его приспешница? Вместо Непростительных Лорд Волан-де-Морт решил использовать психологическое насилие?       Гарри молчал с непроницаемым выражением лица, словно знал всё заранее, был готов и уже пережил все стадии происходящего.       — Я с гордостью сообщаю, что весь преподавательский состав остался прежним. — В доказательство своих слов Амбридж провела рукой, указывая на стол позади себя. — Пока что.       Профессор Флитвик, не поднимая глаз, держал в крошечной ладони платок и периодически промакивал им пот со лба. Сидящая рядом профессор Вектор натянуто улыбалась, крепко сцепив пальцы в замок. Хагрид и мадам Стебль выглядели откровенно подавленно, даже не пытаясь изобразить хоть какое-то подобие улыбки.       Тёплый внимательный взгляд Макгонагалл скользил по студентам, словно она хотела убедиться, что с ними всё в порядке. На её лице отпечаталась усталость: морщин стало больше, будто прошло не два месяца, а несколько напряжённых лет. Профессор Снейп смотрел прямо, абсолютно незаинтересованно.       — Но всё же мы обязаны постараться ради нашего с вами будущего. — От голоса Амбридж очень быстро становилось дурно. — Конечно, вы — наши замечательные студенты, и вы и есть это будущее. Мы должны служить Министерству тщательно, придерживаясь всех правил и рекомендаций, которые подготовил для нас сам министр. Однако…       Крошечные глаза-бусинки, как у наспех сшитых кукол в детстве, забегали по толпе, силясь что-то отыскать. Может, она ожидала, что её красноречивое вступление вызовет шквал оваций, но ничего не произошло. В стенах слишком большого для студентов и слишком тесного для эго Амбридж зала повисло молчание, и профессор продолжила ещё натужнее и громче:       — Приступив к оценке местного уровня организации вашего школьного обучения, министр и я пришли к выводу, что подобная система устарела.       Гермиона ощутила, как кровь отлила от щёк, и перевела взгляд на Макгонагалл. Профессор также отыскала её среди студентов, с каким-то холодным спокойствием и сожалением поджала губы, оставив без подсказок и объяснений.       — Вы, наверное, заметили, мои юные волшебники, что теперь обеденных столов лишь три. Уверена, вы уже всё поняли, так что не буду томить. Факультеты Гриффиндор и Слизерин, лидирующие как в учёбе, так и в спорте, будут объединены во благо нашей школы и послужат примером для других. Пора отбросить эти глупые склоки и объединиться. Давайте, может, назовём новый факультет Слизендор? О! Или Грифферин? — Мерзко рассмеявшись, Амбридж хлопнула в ладоши, явно считая свою идею гениальной.       Макгонагалл медленно отлевитировала от Снейпа его палочку, скрывая жест рациональности за рукавом велюровой мантии. Снейп стиснул свои и без того бледные губы.       Большой зал моментально заполнился криками — шум недовольства студентов слился в один протестующий клич. Словно стена, удерживающая панику и страх, рухнула, превратив концентрацию этих двух ощущений в чистейший эликсир злобы.       — Они в своём Министерстве совсем ебанулись.       Только из-за непосредственной близости Гермиона расслышала гневный тон Малфоя. Он двинулся вперёд, но рука Забини удержала его за локоть.       — Остынь. — Забини с серьёзностью, которая была ему не к лицу, дёрнул Малфоя за предплечье и прорычал на пару тонов тише: — Возьми себя в руки. Что ни делается, всё к лучшему, не так ли?       Его искажённая улыбка не выглядела ободряющей — честно говоря, непонятно вообще, какой смысл таился в этом кривом и неправильном движении губ. Малфоя она, видимо, тоже не успокоила, скорее вывела из себя ещё больше. Он дёрнул руку с такой силой, что Забини пришлось сделать шаг назад. Они сверлили друг друга взглядами несколько мгновений, будто между ними происходил немой диалог, больше похожий на конфликт интересов.       Малфой загнанно дышал, серебристые крапинки льда в его глазах отливали сталью. Не нужно было быть провидцем, чтобы распознать в этом предупреждение.       — Не смей нахуй. Никогда не смей говорить мне, что я должен делать, а что не должен.       Тот же тон, что и в поезде, тот же взгляд. Гермиона не расслышала продолжение из-за смутно знакомой девушки, шагнувшей вперёд и перекрывшей обзор.       — Тишина! — Писклявый голос Амбридж визгливо хлестнул по барабанным перепонкам. Вряд ли когда-то Сонорус использовался настолько бесчеловечно. — Молчать! Как смеете вы ставить под сомнение решения вашего Министра!       — Каждый факультет в этой школе имеет вековую историю, собственные традиции и фундаментальные ценности, — заговорил профессор Снейп медленно, отчётливо выговаривая каждый слог. Он с завидным самообладанием и недюжим хладнокровием встретился взглядом с Амбридж. Судя по дёргающимся желвакам, он был в бешенстве, тратя все силы на предотвращение убийства. Пожалуй, теперь Гарри мог посоперничать с Амбридж за лидерство в чёрном списке зельевара. — При всём уважении к Министерству, смешивать факультеты абсолютно нецелесообразно. Даже слёзы вурдалака и черепаший панцирь сочетаются куда лучше, чем то, что вы назвали «лидирующими факультетами».       — Министр приказал… — Амбридж, совершенно пунцовая от того, что ей публично перечил простой преподаватель, нервно дёрнулась. Снейп же не двинулся ни на дюйм, с ледяным равнодушием созерцая крах её мнимой важности.       — В указе министра нет речи о слиянии факультетов, мисс Амбридж. — Макгонагалл пришла на выручку коллеге; её спокойный, однако твёрдый голос заставил всех синхронно притихнуть. — Если мне не изменяет память, речь идёт о содружестве. Как заместитель директора я не могу позволить стереть самобытность факультетов. Четыре великих волшебника основали эту школу и по образу и подобию своему распределяли студентов на факультеты. Не мне и не вам, Долорес, менять эти законы. Все основные пункты изменений были обговорены и приняты ранее; не думаю, что вы имеете достаточно полномочий, чтобы менять историю и установленные договорённости.       Амбридж закипала, озлобленно уставившись на остальных преподавателей.       — Как заместитель министра и новый директор школы я…       Сдерживая крик, она затряслась, но Снейп вновь прервал её, вероятно, наслаждаясь этой неуважительной вольностью:       — От вас ждут оглашения нового распорядка для факультетов. Вечер почти закончен, завтра студенты должны приступить к обучению вовремя.       Если бы взглядом можно было наслать Аваду, Снейп стал бы первооткрывателем, навсегда вписав этот момент в историю.       Амбридж дёргано поправила свой пиджак, но вступать в прямую конфронтацию со Снейпом не решалась — совсем идиоткой, видимо, она не была. Ей пришлось нацепить настолько натянутую и фальшивую улыбку, что у неё со стопроцентной вероятностью заболели скулы.       — Как и было озвучено ранее, с сегодняшнего вечера факультеты Гриффиндор и Слизерин объединятся в некое содружество. — Последнее слово прозвучало издевательски, с нажимом, словно Амбридж всей душой желала запретить его на уровне закона. — Ученики будут делить кров, пищу и знания.       — Какого чёрта? Что это вообще значит? Что вы несёте? — Рой голосов вновь загудел, заставляя Амбридж злобно раздувать ноздри.       — Это значит, что студенты объединённых факультетов будут жить в башне Гриффиндора, потому что именно там достойные условия. Кто вообще организовывает жильё в подвале? Ну и нелепость.       — В подвале? — Паркинсон ошарашенно выгнула бровь, её голос пронзил Большой зал ядовитым тоном презрения. — В этом «подвале» вся мебель из итальянского дерева редчайших пород. Ковры и гобелены в единственном экземпляре повествуют о подвигах выпускников нашего факультета. Само по себе подземелье уникально за счёт своего расположения. Слизерин — единственный факультет, соседствующий напрямую с древнейшими обитателями Чёрного озера, а планировка помещений является самой безопасной в замке. Это наш дом уже многие годы.       Амбридж истерично упёрлась взглядом в Паркинсон, краснея всё сильнее от того, что теперь с ней пререкались и студенты.       — От кого вы собрались защищаться, мисс?.. Ах, впрочем, неважно. Уверена, вы найдёте крайне занятным расположение Восточной башни Гриффиндора — она вторая по высоте после Астрономической, — её архитектуру и достойное освещение из окон, не выходящих на мерзких существ, плескающихся в огромной луже. Давно пора позволить студентам Слизерина жить, как и все прочие ученики, а не как узники или канализационные крысы. А теперь займите уже свои места за столами и приступайте к ужину!       Оглушительная тишина повисла в воздухе. Никто так и не перешагнул порог Большого зала. За эти недолгие минуты Долорес Амбридж успела оскорбить четырёх основателей школы, Северуса Снейпа, древних озерных существ, само Чёрное озеро, весь факультет Слизерин и даже людей с хорошим вкусом в одежде. Это был её первый день.       — Не рот, а ночной горшок, — шепнул откуда-то со спины Фред.       — Тебя ждёт возмездие, горшки не стерпят такого оскорбления, — хмыкнул за плечом Джордж.       — Прошу к столу, — повторила ещё раз Амбридж, сев на место Дамблдора, и ничего более карикатурного Гермиона не видела.       Низкая неказистая женщина в розовом безобразии сидела на месте великого волшебника, точно насмешка. Никто из студентов так и не сдвинулся с места. Большой зал стал негласным полем боя, разделяющим две противоборствующие стороны.       Похоже, Амбридж привыкла заканчивать спор первой, по-детски начиная игнорировать оппонента. Это стало понятно, когда её пухлые пальцы вцепились в розовую чайную пару, а медовые булочки стали приоритетнее неудобных ответов на надоедливые вопросы.              Макгонагалл медленно выдохнула и печальным голосом заговорила:       — Полагаю, студенты устали после долгой дороги. Ваш ужин будет доставлен в спальни после того, как деканы трансформируют места общего пользования, гостиную и оба крыла спален с учётом изменений. Прошу студентов Гриффиндора проследовать за мной, а студентов Слизерина — пройти за своим деканом в подземелья. У вас будет пара часов, чтобы собрать вещи и прибыть в башню Гриффиндора на седьмом этаже.       С какой-то ободряющей горечью профессор Макгонагалл осмотрела разъярённых представителей змеиного факультета и вышла из-за стола, пока Долорес Амбридж с упоением наслаждалась очередным куском пирога с патокой.

***

      Макгонагалл остановилась у портрета Полной Дамы и с несвойственной ей нерешительностью повернулась к студентам своего факультета, с материнской тревогой вглядываясь в их лица. Всё происходящее действительно напоминало дурной сон. Одно потрясение следовало за другим, и теперь Хогвартс, такой привычный и родной, стал чужим, подчиняясь новым абсурдным правилам, навязанным извне. Вторжение больше не ощущалось надвигающимся — оно уже было здесь, в замке. Витало в воздухе, забиралось под кровати в спальнях, преследовало по коридорам. Оптимистичная часть натуры Гермионы решила воспринимать всё это как тренировку. Тренировку по адаптации к захвату и полному контролю школы перед тем, как это сделает Волан-де-Морт. Вполне оптимистично.       Едва тонкие сухие губы профессора разомкнулись, как гриффиндорцы разразились тирадой бесконечных вопросов и жалоб, перекрикивая друг друга и толкаясь. Полная Дама сердито нахмурилась и демонстративно закрыла уши ладонями.       Профессор Макгонагалл жестом руки призвала к тишине, и хор голосов разной степени недовольства, словно по указке дирижёра, мгновенно стих.       — У вас много вопросов, и я обещаю, что наступит момент, когда я смогу ответить на них честно. — Её усталый взгляд строго, но с какой-то теплотой осматривал каждого студента. — Сейчас вы должны проявить стойкость и благоразумие. Несмотря на происходящее, вы всё ещё студенты факультета Годрика Гриффиндора. Это не пустой звук. И я смею напомнить, что с вами будут жить такие же студенты, как и каждый из вас.       Гриффиндорцы завопили с новой силой: само отождествление факультетов являлось оскорбительным и вызвало новую волну протестов. Как это возможно, с отвращением спорили они, соседствовать с мерзкими честолюбцами и лицемерами спустя годы взаимной ненависти и стычек. Гул не прекращался, поэтому профессор позволила им выговориться, терпеливо сцепив пальцы. Ясные глаза, повидавшие так много, сосредоточились на арочном окне сбоку от входа в гостиную. Тяжёлые тучи висели над замком, и это был лишь вопрос времени, когда они доберутся до острых шпилей башен и лопнут, орошая округу очередным промозглым ливнем.       — Когда-то давно, когда наша школа только появилась, — заговорила вдруг Макгонагалл тише, точно что-то вспоминая, будто сама была участницей событий, о которых собиралась поведать. — Годрик Гриффиндор и Салазар Слизерин были великими друзьями.       Студенты притихли, но на их лицах застыло раздражение. Профессор начала говорить в очередной раз то, что звучало из каждой щели замка с самого начала обучения.       — И, несмотря на различия, прародители факультетов помогали друг другу и принимали всё хорошее и плохое друг в друге. История рассказывает вам о том, что Салазар был смутьяном, но в действительности таким же был и Годрик. Он был легендарным дуэлянтом и не пропускал ни одной битвы. Один Мерлин знает, сколько погребов он опустошил, празднуя свои победы. Сильный волшебник с храбрым сердцем, но совсем не управленец. Годрик уповал на свою силу и пользовался ею как данностью, тогда как Салазар кропотливо и хладнокровно развивал свой дар, познавая природу волшебства, пока однажды не оказался по ту сторону того, чему изначально следовал. Запретные знания извратили его душу, и он не желал, чтобы магглорождённые смели запросто касаться того, ради чего он стольким пожертвовал.       Профессор Макгонагалл рассказывала это и смотрела в окно отрешённым взглядом, по которому накрапывали первые капли будущей бури. Гермиона слушала с отчаянным рвением, обещая себе обдумать каждое слово, разложить на звуки каждый слог, лишь бы это помогло. Дало надежду, что старая история имеет неочевидный смысл, упущенный всеми. Тайный шифр или тонкую ниточку, которая, как в сказке, вывела бы из дремучего тёмного леса неопределённости на освещённую поляну к «всё было хорошо».       — Разногласия начались в тот момент, когда Салазар заявил, что в школе чародейства и волшебства нет места для людей, рождённых вне магического мира. Он считал, что древняя магия настолько ценна, что должна стать тайным знанием и применяться лишь волшебниками из чистокровных семей; для прочих же она должна оставаться неприкосновенной. Годрик же настаивал, что волшебство по природе своей — такой же дар, как слух или зрение, и ни один волшебник не вправе решать, кто способен им пользоваться, а кто нет. Ведь если магия просыпается в человеке, значит, он способен обучаться её тонкостям и стать равным как для Годрика, так и для Салазара. Словом, Годрик был великим, но легкомысленным, воспринимая волшебство в своих жилах как нечто простое и естественное, в то время как Салазар с большим усердием добивался сепарации от немагического мира, считая, что магия — это привилегия чистокровных.       Гермиона не могла поверить услышанному. Конечно, в Хогвартсе основатели факультетов были вознесены практически в лик святых, никто не писал об их неприглядных сторонах. Каждый раз, когда она перечитывала историю основания Хогвартса, оставалось странное послевкусие — словно всё было ужато и не хватало деталей. Но теперь всё вставало на свои места.       — Салазар оскорбился сравнением с магглами, и основатели рассорились. Никто не поддержал Слизерина, поэтому он покинул школу, оставив своим студентам наставление, которое стало фундаментальным учением его факультета: искать выход любыми способами, идти на хитрость. Держаться друг друга, следовать своим амбициям, не сомневаться, когда выбрал свой путь, даже если он отличается от общепринятого. И Годрик, и Салазар были великими колдунами, но их природа совершенно отличалась, и это вызвало раскол. Однако ни один ни другой не был плохим или хорошим. Надеяться на свою силу, быть храбрым и честным — правильно. Быть целеустремлённым, рассчитывать только на себя и уметь стоять на своём — тоже правильно.       Гермиона почувствовала, как слева за её плечом Гарри фыркнул, чем привлёк внимание профессора.       — Тёмный Лорд тоже был выпускником Слизерина, а теперь их факультет подселяют к нам, — нахмурился Гарри. Его реплика не звучала обвинительно — вовсе нет. Все думали об этом: это читалось в колючем молчании, повисшем сразу после его слов.       Макгонагалл понимающе кивнула. Её взгляд — глубокий и зоркий — всё же казался потускневшим. Она действительно выглядела утомлённой, но продолжала говорить, сохраняя твёрдый и назидательный тон:       — В каждом из нас есть и плохое, и хорошее, Поттер. То, что Том Реддл был слизеринцем, не означает, что в нём не было гриффиндорской храбрости и силы. И на нашем курсе может учиться будущий тёмный маг, ведь это не вопрос факультета. Распределяющая шляпа не предсказывает будущее и не клеймит будущих отступников. Она лишь видит в тебе то, что ты выбираешь сознательно, и то, как ты характеризуешь себя. Наша судьба — это природа нашей личности. Мы растём, становимся мудрее, и наши приоритеты меняются, но твоя природа — это неизменная часть тебя.       Гермиона прикусила губу. Она была в корне не согласна, но спорить в такой момент перед толпой негодующих студентов было бы оплошностью. Природа человека так же изменчива, как и сам человек. Быть может, Тома Реддла ещё можно было спасти, но Лорда Волан-де-Морта — уже нет.       — То, что мы следуем другому пути, не означает, что чужой путь неправильный. Я хочу, чтобы каждый из вас запомнил: несмотря на предрассудки и взаимную неприязнь, Слизерин — факультет, выпускающий великих колдунов и волшебниц. Никто из вас не знает мотивов другого волшебника, и не стоит делать выводы раньше, чем вы будете в них уверены. Я попрошу вас также, помимо прочего, быть осторожными и не забывать, что сила и храбрость — это не всё.

***

      Макгонагалл ушла, оставив своих подопечных в гостиной, покрытой мрачным ожиданием, как инеем. Гермиона опустилась в привычное кресло. Вот и любимые книги, знакомый запах ветхих фолиантов и мерный треск поленьев в огромном камине. Гостиная Гриффиндора за два месяца не поменялась ни на дюйм, и всё же знакомая обстановка, ставшая родной, больше не приносила ни капли удовольствия. Теперь ей хотелось, чтобы этот день закончился, а новый не наступил вовсе, ведь следующий будет ещё хуже.       События сегодняшнего дня выбили её из сил. Мысли вертелись в голове, барабанили в подкорке, смешиваясь, словно клубок змей — одна опаснее другой. Хотелось выть, хотелось выцарапать их из головы и насладиться тишиной.       Взглянув в отчаянии на остальных, она увидела знаменитый гриффиндорский нрав — упрямство и отвагу. Все сидели в идеальной боевой готовности. Если сейчас откроется портрет и мелькнёт хотя бы кусочек атласно-зелёного, вся магическая мощь башни Гриффиндора размажет визитёра. Всё это точно обернётся вооружённой обороной территории. Ни малейшего сомнения — они займут гостиную как форпост и будут отбиваться, пока способны. Никакого плана, никаких стратегий — только битва с использованием заклинаний, варьирующихся в рамках моральных принципов. Знаменитая львиная упёртость сейчас будет стоить слишком дорого.       Гермиона встала и рваными шагами вышла в центр комнаты, привлекая внимание окружающих, прежде чем они разнесут башню просто из принципа, лишь бы не делить её со Слизерином. Школьные туфли упрямо упёрлись в ворс ковра, будто находя в этом точку опоры. По удивлённым взглядам было ясно: они ожидали, что Гарри, как обычно, примет на себя роль лидера и снова всё решит.       Однако в этот раз придётся послушаться кое-кого ещё.              — Мы должны сотрудничать с ними. Что бы ни случилось, мы должны быть заодно.       Невероятно, как плохо это прозвучало. Осознание пришло, когда её голос достиг её же ушей. Ужас и укор в десятках глаз напротив выскребали из глотки попытки оправдаться, но Гермиона не станет этого делать. Начало было не самым удачным: она словно отстаивала реабилитацию Пожирателей в обществе и призывала выделить каждому из них тёплое местечко в спальнях.       В конечном итоге именно это и читалось в обвинительных взглядах, ощущавшихся, как бетонные сваи, вбивающие её в этот самый ковёр. Грубо говоря, об этом она и просила.       Гермиона понимала их. Не могла не понять. Но так дальше продолжаться не могло. Нельзя было отвечать ненавистью на ненависть. Кто-то должен был остановиться. Достаточно уже и того, что никто никого не убьёт. Вполне реалистичный исход.       — Послушайте. — Гермиона осторожно обвела взглядом присутствующих. Пальцы чуть подрагивали, ощущая наэлектризованное напряжение в комнате. Ещё никогда ранее ей не доводилось чувствовать столько злости и осуждения в свою сторону посреди гостиной родного факультета. — Я понимаю ваши чувства. Я, как и вы, разделяю их, и мне ли не знать, какие они высокомерные выскочки, лишённые морального компаса. Но… послушайте: то, о чём говорил Дамблдор, уже началось. То, что произошло сейчас в Большом зале, — это только вступление, и дальше всё будет только усугубляться.       Она с облегчением отметила, что гриффиндорцы теперь молчали и позволяли ей говорить не из-за оцепенения или шока, а потому, что действительно слушали, и её речь заставляла их думать. Использовать имя директора было козырем, и он сработал. Особенно когда за спиной стоял Мальчик, который выжил.       Рон настороженно смотрел то на Гермиону, то на Гарри. Совсем нетрудно было догадаться о его мыслях, но из уважения он молчал. В чём точно можно было не сомневаться, так это в его преданности. Гермиона нашла взглядом Джинневру, и та ободряюще, хоть и через силу, улыбнулась.       — Делить нашу башню со Слизерином — форма контроля Министерства. Очевидно. Они знают, что даже с отстранением директора мы не станем сидеть сложа руки. Как удобно, что есть другой факультет, который с огромной радостью сдаст любого из нас даже за несущественный проступок, верно? — Вместо смешка с губ сорвался дрожащий выдох.       Если сейчас не выйдет убедить свой же факультет — это конец. Эти мысли вертелись в подкорке, мешая подобрать слова.       — Но если подумать, между нами не так много различий. Если… Только представьте: если нам удастся наладить хотя бы хлипкие мостики с ними, постараться соблюдать хотя бы подобие нейтралитета, это станет началом нашего сопротивления этому акту трусости и малодушия со стороны Министерства. И когда настанет момент, — пришлось заставить себя проглотить ком в горле и продолжить тише, словно следующие слова могут стать приговором, услышь их кто-то ненадёжный, — защитить себя от Тёмного Лорда самостоятельно, когда придёт время.       Гробовое молчание гостиной нарушалось тяжёлым дыханием несогласия.       — Ты предлагаешь дружить с этими… этими ублюдками? Гермиона, ты себя слышишь? — Симус подался вперёд, яростно всматриваясь в её лицо, как будто вместо Гермионы Тёмный Лорд лично явился на дипломатический дискурс под Оборотным зельем. — В наши спальни запускают ядовитых змей, а ты целую речь выдала о том, как лучше подставить им руку для укуса? Очнись. Они выродки с самыми грязными представителями родословной. Они гнилые до мозга костей наследники Сама-Знаешь-Кого. А ты просто просишь нас быть… кем, блять, Гермиона?!       Его крик неприятно давил на перепонки, но Гермиона смотрела на него не моргая.       — Замечательно. Полагаю, ты просто пойдёшь и скажешь Амбридж, а после — лично министру, что тебе не нравится их решение, а они извинятся и отменят его? — В интонации, полной горечи, не должна была звучать издёвка. Гермиона тяжело выдохнула и обвела всех ещё раз взглядом. — Никого из нас не спросят. Уверена, наш дискомфорт станет дополнительным аргументом, почему это решение столь уместно. Из-за покровительства профессора Дамблдора и профессора Макгонагалл, так неудобных Министерству, нашу жизнь постараются усложнить настолько, насколько это вообще возможно. Ведь ни на директора, ни на Макгонагалл они повлиять не способны, поэтому приложат все усилия, чтобы подавить нас. И вот в чём вопрос, Симус, — Гермиона сама не узнала свой ядовитый тон, когда наседала на однокурсника, — будешь ли ты играть по их правилам и бесконечно спорить или возьмёшь себя в руки и поймёшь, что в любой ситуации можно и нужно найти правильный выход?       — Но…       — Мерлин, Симус! — Гермиона опасно сощурилась, теряя остатки самообладания. — Министерство сделало слишком большие ставки на то, что Слизерин, с которым мы конфликтуем с первого курса, станет стучать на нас при первой же возможности. Ради этой затеи они переписали несколько десятков школьных правил, согнали нас в одну башню — ничего подобного раньше никогда не происходило в Хогвартсе. Если ты будешь поддаваться своей злости и продолжать вступать в перепалки с ними, ты окажешь Министерству по-королевски щедрую услугу и дашь кучу поводов всему факультету Слизерина продолжать делать наше соседство невыносимым. Не позволяй манипулировать собой, когда на кону стоит слишком многое.       — Но они…       — Вопреки тому, что ты о них думаешь, они способны понять, что из них пытаются сделать цепных псов на побегушках у Министерства. Сомневаюсь, что их ненависть к нам сильнее собственной гордости и самоуважения. Плюс вряд ли наследники оправданных военных преступников, как ты сам упомянул, стремятся к сотрудничеству с Министерством.       Симус яростно поджал губы и отвернулся, разбитый в пух и прах аргументами рациональности.       — Иногда я её боюсь, — едва слышно прошептал Рон. Гермиона скосила на него предупреждающий взгляд как раз в тот момент, когда Гарри понимающе кивнул.       — Что ты предлагаешь? — Фред с азартным интересом перегнулся через спинку кресла.       — Попытаться найти к ним подход. У них отобрали подземелья — представляю, насколько они в ярости. Нам Амбридж тоже не нравится — неплохой фундамент для взаимного сотрудничества. Нас Министерство боится из-за Дамблдора, слизеринцев ненавидят из-за грехов их семей. В сухом остатке, теперь у нас действительно много общего.       Рон неодобрительно нахмурился, и Гермиона закатила глаза.       — Мы просто обязаны быть сплочёнными, как основатели у истоков школы. Вы же слышали профессора Макгонагалл. Именно эта сила поможет нам победить. Мы либо дадим повод студентам Слизерина для продолжения этой нелепой на фоне общей катастрофы войны, и это свяжет нам руки даже в собственной башне. Либо обзаведёмся скользкими коллегами по несчастью и не будем опасаться яда в утреннем тыквенном соке.              Словно в знак поддержки, Гарри шагнул ближе и остановился рядом. Сморгнув задумчивость, он также обвёл присутствующих взглядом. Гермиона хотела бы узнать, что его тревожит, где он находился всё лето, почему не писал. Множество вопросов осталась невостребованной из-за случившегося в поезде. Но пепелище их теперь уже прошлой спокойной жизни не должно было оставить под завалами ещё и их дружбу. Что угодно, только не её.       Гарри помедлил краткое мгновение и заговорил:              — Гермиона права. Сегодня в поезде я помог Персефоне Паркинсон, а после Малфой прикрыл одну из нас. Что бы вы ни думали, с понятием какой-никакой совести или чем бы это ни было, они знакомы. Пусть пускают яд и давятся им сколько влезет — мы последователи Годрика Гриффиндора. Распределяющая шляпа увидела в нас что-то, благодаря чему определила нас на этот факультет. После того как Фоукс принёс ко мне меч основателя в Тайную комнату, я понял, что в Хогвартсе ничего не происходит просто так. Единство — то, чего мы должны добиться в первую очередь. Нам больше не по одиннадцать, пора бы перерасти эти детские обиды и подумать о том, что несколько ужаснее, чем слизеринцы в наших спальнях.       Ну конечно. Когда те же слова произнёс Гарри, все начали согласно кивать. Гермиона облегчённо выдохнула и отогнала эти нелепые мысли подальше, взглядом поблагодарив друга.       Со стороны портрета у входа послышались медленные, издевательски надменные аплодисменты. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Гермиона обернулась и увидела ядовитую ухмылку: Малфой шагал вперёд и театрально хлопал в ладоши, очевидно иронизируя над тем, что услышал. Интересно, как много он услышал вообще?       — Вы всегда устраиваете такие драматичные монологи перед сном? — Малфой наверняка разразился бы уничижительной тирадой по этому поводу, но, видимо, предпочёл не испытывать терпение профессора Снейпа, вошедшего следом. Уж точно не после Амбридж.       Декан Слизерина, очевидно, был не в духе. Похожий на дементора из-за чёрной мантии и впалых от недосыпа глаз, он медленно прошёл в центр гостиной, испепеляя весь артистизм подопечного карающим взглядом. Малфой замолчал, пряча насмешку за жестом увлечённого рассматривания интерьера.       Гермиона шагнула ближе к Гарри, задев его плечом. После последнего из многочисленных студентов змеиного факультета вошла Макгонагалл.       — Что ж, теперь, когда вы все здесь… — Профессор прочистила горло и напряжённо кивнула Снейпу. — Не уверена, что могу поздравить вас с этим, но всё же объединение завершится, когда профессор Снейп преобразует общие помещения и спальни с помощью чар. Кому-то из вас есть что сказать?       Фред и Джордж расплылись в самых неправдоподобно широких улыбках и в один голос протянули:       — Добро пожаловать, ублюдки.