Так получилось

      — Ты же помнишь, наверное, развод у нас с мамой был непростой, до сих пор в кошмарах снится. Я тогда был маленько не в себе от всего этого… Как из школы поперли меня за пьянку, пошел в техникум, а там платили сущие копейки. На мне кредит, алименты, жилье снимать надо, а зарплата как у старушки. Ну, Краснов и говорит — это приятель мой тогдашний — давай в спецшколу устроимся, для трудных. Там доплаты за контингент, часов больше, премии всякие, да и мозги поменьше клюют. Я сдуру и согласился. Ну а что — думаю — один хрен. Тут дети, и там дети. Тут нормативы, и там — нормативы. На радостях даже классные часы взял и по совместительству — воспитателем. Чтобы вроде как уйти с головой в работу, забыться, как психологи советуют.       Отец рассмеялся.       — Никогда в жизни, Сань, я так не ошибался! Попал как кур в ощип! Такого там насмотрелся, что рассказать страшно. Нет, это были не дети. Это были звери! И нормативы не они мне сдавали, а я им. И так — что сам себе по ночам волосы из головы драл. Краснов-то быстро оттуда смылся, месяца через два. А меня засосало. Каждый день как в аду, на работу идти — слезы в глазах стоят, а встретишь среди этих чертей одного нормального — и душа кровью обливается! Все равно, что волкам на съедение его оставить. Ну, как-то мало помалу вычеркнул из головы самых безнадежных, чтобы время впустую не тратить. Тех, кто случайно туда угодил, тянул как мог, чтобы поскорее перевели. А из остальных собралась группа, и все они вокруг меня роились: «Дядя Вова то, дядя Вова се», — я и разомлел от такого отношения.       Отец снова замолчал. Потер ладонью щетину на подбородке.       — Говорили умные люди, ни к кому не привязывайся. А только как? Я же не робот.       Он подсел ближе к Сашке и похлопал того по ноге:       — Ты прости, Сань, что я вот так напрямик, но с тобой у меня контакта не было. Моя вина, я знаю. Я не оправдываюсь. Но и Верка мне палки в колеса вставляла. Страсть как ей хотелось мне подгадить да побольней. Только договоримся, что беру тебя на выходные, а у нее в последний момент планы меняются. То уезжала с тобой куда-то, то трубку не брала. То одно, короче, то другое. А потом… Ну, как-то в общем…       Теперь он замолчал уже надолго. За окном совсем стемнело, по крыше стал накрапывать дождь. Снизу доносились резкие голоса, что-то грохнуло так, что по всему дому пробежала дрожь, и опять потянуло горелым. Отец сидел, тискал себя за коленки, кусал губы.       — Я ведь их сперва только в город брал. В зоопарк, там, или в музей артиллерии. В кино пару раз. Потом в поход на каникулы. Потом еще… Три года назад мне Верка дачу отписала — вот это радость была, ты бы знал! Сюда тоже стали приезжать. На выходные, на шашлыки. А потом школу закрыли. Группы расформировали, мальчишек стали распихивать, кого куда. То в интернат, то родителям — а там иногда такое! А они ведь прижились уже. Они ведь живые!       Сашка слушал отца и не знал, что думать. Было его немного жалко, но себя все равно жальче. Ведь пока тот с теми оборванцами возился, на родного сына времени не хватило. Получалось так.       — Ты что, их усыновил? — не выдержал он.       — Да кто же мне усыновить-то даст? Не женатому? И возраст уже. Опекунство оформили — и то хлеб! Помогли с документами по старой памяти. Все-таки заслуженный педагог, все дела. — Он развел широко руками. — Ну, и вот! Я понимаю, это все, должно быть, неожиданно.       — Еще как, — кисло усмехнулся Сашка.       — Твой приезд нам тоже как снег на голову. Не ждали, если честно. Ты не обижайся, я-то рад тебя видеть! А вот пацаны…       — В смысле? — напрягся Сашка.       — Ревнуют, — признался отец. — Страшное дело! И между собой-то терки у них. Кое-как держу в кулаке, а то коллектив то и дело разваливается. Авторитета мне не хватает, что ли, а может, таланта. Шут его знает. Я им как сказал, что ты погостишь, так совсем горячо стало. Уж не знаю, что и делать. Ты с ними помягче, не обращай внимание. Да и на меня заодно...       Он поймал удивленный Сашкин взгляд, помялся неловко и сказал, понизив голос:       — Метод у меня. Воспитательный. Дисциплину поддерживать приходится, понимаешь?       Сашка не понял.       — Их ведь четверо. Ребята хорошие, честное слово! Но немного… черт, да как объяснить-то...       — Ебанутые? — подсказал Сашка.       Отец поморщился. Строго потряс указательным пальцем.       — Вот так не надо! Не по форме, не по сути. Они без отклонений. В общем и целом… И матом тоже — не надо. У нас нельзя, строго с этим. А то один начнет, и понеслось — резьбу мигом срывает. Потом живешь как на вокзале. Тебя тоже касается, обойдешься без матюгов, а?       Отец посмотрел просительно. Сашка пожал плечами:       — Ладно.       — Вот и хорошо! Я знал, что с тобой проблем не будет. Ты ведь цивилизованный.       Он опять замолчал, а Сашка не знал, что спросить. Очень уж много было информации, вся в голове не укладывалась. Но отец еще подкинул:       — Непросто с ними. Первое время я совсем зашивался. Драки каждый день, ругань, бардак разводили страшный. Будто свора собак! Грызлись друг с другом. Кто-то плачет, кто-то смеется, порядки свои стали устраивать — дедовщина, то-се. Один с фингалом ходит, другой гоголем, а потом — месть. Деньги стали пропадать, ножи, пару раз дом едва не спалили! Я между ними ужом вился, всю шкуру ободрал. Никак не получалось сладить в русле просвещенного гуманизма. Охрип, оравши. Сердце болеть стало… А потом как взял за шкирку — одному всыпал, другому, и полегчало! Сначала не по себе было — очень. А на них смотрю — вроде нормально. Буйные присмирели, задирать перестали, мир наладился какой-никакой. Но только расслабишься — опять все по новой! Ну, я и решил, чтоб по мелочам не срываться, расписать жесткие правила: побудка в семь, отбой в десять, не драться, не матюгаться, не воровать, не курить, из дома по ночам не сбегать — и все такое. Дежурства по кухне, работа, ответственность. И, знаешь, по-другому жить стали! Бывают, конечно, осечки — как без этого, — но худо-бедно наладилось…       — Как в тюрьме? — хмыкнул Сашка.       Отец дернул недовольно головой.       — Не как в тюрьме! Там, Сань, всем на всех плевать. А мне нет! Мне они…       — Как родные? — язвительно перебил Сашка.       Отец сник.       — Ты меня специально-то уесть не старайся, — сказал он виновато. — Я про свой косяк помню. Я и так пришибленный, что с тобой вот так вышло.       Сашке очень на это захотелось ответить что-нибудь ядовитое. Что-то такое, чтоб стало отцу ясно — вопрос не закрыт. И не закроется! И вообще — нечего самому себе вердикты выносить. Это ему, Сашке, решать — как оно вышло, и как с дурного отца за это взыскать.       Должно быть, на лице у него отразились и обида, и негодование, потому что тот весь сжался под его взглядом. Перестал ерзать, замер, как каменный. Стало даже любопытно, долго ли он так продержится, прежде чем снова включит вот это вот свое — доверительное, грубоватое, простонародное… Ведь он и искренность тоже прятал за дурацкими словечками — так Сашка решил. Где-то округлял, где-то недоговаривал. Не был он раньше мужиком с села — Сашка помнил. Нормальным был когда-то, говорил по-человечески, ходил в обычной одежде, а не как бомж — в спортивках и шерстяных носках.       Наверное, тот отец не сказал бы, что жить вот так — нормально. Пленкой окна затягивать, тырить по чужим садам яблоки и капусту ведрами квасить. Возиться с какими-то гопниками, вместо него, настоящего сына!       Злая Сашкина мысль наверняка еще долго бы крутилась в голове, но снизу послышался скандал. Визгливые голоса и грубые окрики пробились-таки сквозь пенопласт и щели в полу. Что-то там происходило буйное — трещало, падало, завывало.       — Да твою ж дивизию! — прорычал отец, скинув оцепенение. — Сейчас, Сань. Погоди.       Он поднялся, прошлепал к дырке в полу, из которой шла вниз лестница. Спустился уже по пояс, но вдруг обернулся.       — Сань? — позвал он, прищурившись. — А ты случайно с собой не взял это кое-что, за которое мать прогневалась?       Сашка помотал головой.       — Я-то в вещах рыться не буду, но сам понимаешь, если поймаю — быть беде.       — В смысле? — прошипел Сашка.       — А тут правила одни для всех, сынок! — сказал он и скрылся.