Метод

      Что отец сделал внизу, кому что сказал, Сашку не интересовало. Там все замолчали резко, как по команде. Будто свет выключили. Дверь только хлопнула — громко, яростно, — и все стихло.       Сашка разобрал чемодан, нашел зарядку, подключил электронку, долил в картридж жижи. Проверил интернет — глухо. Скинул неотвеченные от матери. Натянул все-таки теплые носки.       Спускаться не хотелось. Он завалился опять на кровать, воткнул наушники. Было о чем подумать. Например, месяц — это долго или нет? И если вернуться домой завтра — успеет мать остыть за один день или нет? А за два, например? Вряд ли. Скандал с ней вспоминался совсем адовым, он ее такую злую ни разу в жизни не видел, будто не самокрутку в его сумке нашла, а пакет с белым порошком.       Про отца и его зверенышей у Сашки вообще не было желания размышлять. Все это казалось нелепостью. Дурацкой игрой, которую тот себе выдумал, не то с пьяну, не то поехав кукухой. Не давал покоя только его намек на «правила», которые «для всех» — за пять лет без отца Сашка успел отвыкнуть от ультиматумов. Впрочем, он — не «все». Он здесь гость, хоть думать об этом и было почему-то обидно.       Сашка послушал немного музыку, ответил на пару сообщений от друзей. Видосы не грузились. Сидеть на продавленной койке было неудобно, даже сунув под спину подушку, он лег и сам не заметил, как задремал, а проснулся словно от толчка в груди. Открыл глаза и подскочил уже по-настоящему: рядом стоял тощий очкарик в черной, вытянутой, как кишка, кофте с длинными рукавами — профессор. Вид у него был словно у привидения — руки по швам, на бледном лице сидели близко к носу светлые глаза, темные волосы на башке растрепались, рот искривлялся, будто судорогой, но слов слышно не было.       — Ебать! — вжался в стену Сашка и только тогда догадался выдернуть из ушей наушники.       Парень стоял и пялится на него безо всякого выражения.       — Ужин готов, — повторил он.       — Я не пойду, — ответил Сашка, когда сердце перестало колотиться.       Очкарик на это никак не отреагировал, даже позу не сменил. Сашке стало не по себе.       — Хуй с тобой, — проворчал он. — Иду уже.       Ужинали впятером, усатого за столом не было. Рядом сидел теперь мерзкий Петруха, который то и дело пихал его локтем — нарочно. Пельмени оказались вполне съедобными, хотя начинка на вкус была странной, мяса в ней явно не хватало. Зато Сашка впервые ел их с майонезом, а не со сметаной, и с голодухи показалось очень даже ничего.       — Ну вот! — сиял отец. — Царский ужин. Молодец, профессор!       Тот на похвалу только коротко кивнул.       — Фирменное блюдо! — продолжил он рекламировать очкарика. — Ему еще блинчики удаются и плов иногда. А Сеня яичницу здорово жарит. Да, Сеня?       Сеня тоже мрачно промолчал. Конопатое лицо у него было таким сосредоточенным, будто он не в тарелку смотрел, а в учебник по математике. Брови хмурились, острые плечи поднялись.       Рядом с Сашкой выразительно хмыкнул Петруха. Стоило отцу отметить заслуги тех двоих, и коренастый заскрипел на табуретке демонстративно, будто его под столом за ноги дергали.       — А Петруша у нас кабачки отлично жарит, — спохватился отец. — Пальчики оближешь! Завтра он нас накормит, да, Петрух?       — Татарин завтра дежурит, — буркнул тот.       — Тоже хорошо. Тогда — послезавтра!       Запас натужного веселья у отца явно подходил к концу. Переломить мрачную атмосферу не выходило, и он сдался. Заткнул фонтан, подобрал последним пельменем остатки майонеза.       — Ладно, кому компота еще добавить? — спросил он, поднимаясь.       Желающих не нашлось.       Влезать самому в разговор Сашке не хотелось, но отца стало даже немного жалко. Он ведь старался, как умел, видно было. Набрал себе сдуру злобных гоблинов и теперь страдает.       — Пап, — спросил он, — а где у вас душ? Я как-то не понял.       Тот смутился, застыл с банкой ягодного компота в руках.       — Душа, Сань, как такого нет, не обзавелись еще. Мы в бане моемся.       — А как там? — не понял Сашка.       — Так это топить надо…       — Вчера топили! — мстительно буркнул Петруха.       Отец посмотрел на него с надеждой, но коренастый окрысился:       — Что ж теперь каждый день мыться, что ли? Опять дрова жечь ради этого…       — Петро! — осадил его отец, но того понесло.       Он повернул к Сашке перекошенное лицо и зарычал, гаденько растягивая гласные:       — Конечно-о! Сам же приехал! Родной, настоящи-ий! Избалованный, в жопу зацелованный. Наследничек, крови-иночка! В очке…       Закончить Петруха не успел. Отец схватил его за шкирку, выдернул из-за стола и смачно вмазал ладонью пониже задравшейся на пояснице футболки.       — Ну-ка остынь! — рявкнул он на дефективного.       Тот вывернулся с треском из его рук и смылся с веранды. Снова хлопнула дверь. Отец устало опустился на стул.       — Еще кто-нибудь хочет высказаться? Устроим брифинг?       Профессор и Сеня угрюмо молчали. Отец потер руками лицо, сказал сыну:       — Завтра затопим, Сань. Ты не думай, мы тут грязью не зарастаем. Вшивых нет. Потерпишь до завтра, добро?       — Конечно, — обалдело кивнул Сашка.       — Ну и ладно.       

***

      Сырая ночь казалась жирной, как масло. Земля в свете фонаря на крыльце зябко блестела. Вместо кроссовок Сашка обул кроксы, которые мать предусмотрительно сунула в чемодан. По мокрой траве они скользили, зато носки оставались сухими.       Луна пряталась за тучами, желтые окна дома освещали только небольшой участок возле веранды, а дальше тьма была непроглядная. По пути к бане Сашка пару раз чуть не навернулся, запнувшись впотьмах о борта грядок и какие-то палки, которые торчали в межах там и сям.       В знакомой щели капала с крыши бани вода, под ногами чавкало. Сашка достал дудку, затянулся с удовольствием, мятный пар приятно охладил нутро.       Нет, долго он тут не выдержит — это точно.       А может, хрен с ним, — подумал Сашка, — смыться домой? Сдаст он этот сраный тест, пописает в баночку. Вряд ли с одного косяка, тем более выкуренного на двоих, анализы что-то покажут? А если и так — ну что же, сходит разок к наркологу. Не запрут же его сразу в «дурку», как отец выразился.       С другой стороны, мать тогда точно вой поднимет, запишет его в наркоманы и посадит на цепь. Станет в туалет водить за ручку, после занятий встречать у всех на глазах. Про нормальную жизнь можно будет забыть надолго, как в шестом классе тогда вышло с курением.       Угораздило же его вляпаться! Провалился бы этот мудак Шипиков со своей дурью. Ведь даже не почувствовали оба ничего — что было вдвойне обидно. А теперь либо в городе с матерью страдать, либо в этом дурдоме!       За краем бани послышались шаги, и Сашка напрягся. Спрятал электронку в карман, на всякий случай помахал рукавом в воздухе, разгоняя пар.       Шаги прочавкали совсем близко, потом заскрипели ступеньки, крякнула дверь. Возле плеча вспыхнул свет — Сашка дернулся, но понял, что рядом окно, то самое — крошечное, из парной. Оно от сквозняка приоткрылось на палец, и стало слышно разговор.       — Дурью маешься, — сказал отец строго. — Что за выходка?       Ответ был слишком тихим, чтобы понять, но голос Сашка узнал — это усатый басил невнятно.       — А тебе-то что? — спрашивал отец. — Мешает он, что ли? Я все вам объяснил. Незачем так реагировать. Ладно Петруха еще, так и ты туда же!       Снова было неразборчиво.       — Да не буду я! — сердился отец. — Что я совсем зверь, что ли? Но и ты держи себя в руках. Ты-то взрослый. Почти…       Усатый бубнил очень долго. Его прерывали только короткие реплики отца: «Не правда», «Перестань», «Все одинаковые». Потом они замолчали. Отец вздохнул:       — Черт с тобой. Опять руки выкручиваешь. Ложись.       Сашка прилип спиной к стене, даже ноги от напряжения загудели. Заглядывать в окно было страшно — вдруг заметят, — но он все же рискнул: отец в углу парной вырвал несколько прутьев из веника и ободрал с них листву, усатый сидел на лавке и пытался снять через голову полосатую кофту.       — Куда тельняху-то тянешь? — сказал ему отец. — Штаны спускай.       — Давай по спине, — надулся тот. Теперь его было слышно хорошо.       — Обойдешься. Я не помещик, а ты не крепостной. Ложись.       — Давай по спине!       — А я говорю, раз ведешь себя как маленький, так и получай как маленький! Живо штаны спускай и ложись. Или на субботу оставить?       Усатый дернул головой недовольно, но растянулся на скамейке лицом вниз. Мелькнула голая белая задница, но обзор сразу закрыл отец, повернувшись к окну широкой спиной. Вжикнуло, хлопнуло. Еще раз. И еще.       И до этого все было ясно, но теперь сомнений не осталось: отец его порол. Сашка слышал свист, глухой звук, с которым прутья били по телу, а ударов через десять послышались и сдержанные стоны усатого. Они становились все тоньше и скоро превратились почти в визг — даже не верилось, что этот мрачный парень может вскрикивать так высоко.       — Полегчало? — спросил отец.       Усатый молчал.       Сашка хотел подойти поближе, заглянуть в окно с другого края, чтобы лучше стало видно, что там происходит, но нога наткнулась на кочку, поехала в бок, будто по льду, и он с трудом не грохнулся в размокшую землю. Чтобы не выдать себя, он пригнулся, сжался в неудобной позе, замер. В бане опять послышались голоса. Шаги топали туда-сюда. Свет погас и хлопнула дверь.       Сашка сидел на корточках еще минуты две, прислушивался, но было тихо. Потом выдохнул. Достал сигарету, затянулся. Вытер кофтой мокрый лоб. Все это уже совсем в голове не укладывалось. Курить возле чертовой бани, где отец только что высек его ровесника, пропало все настроение, и он, крадучись, поперся к дому.       Отец сидел на ступеньках крыльца, как-то нахохлившись и сложив на груди руки. На лбу у него темнела вертикальная морщина, брови хмурились. Он взглянул на сына с мрачно:       — Ты чего, Санек, бродишь в темноте? Потерялся?       — Ничего, — пискнул Сашка. — Я просто...       — Воздухом подышать? Ну, правильно. После города-то легкие проветрить — дело хорошее. Странно как от тебя пахнет. Надушился, что ли?       В ушах у Сашки до сих пор стоял звук, с которым прутья рассекали воздух, и сдавленный вой усатого. Он отвел взгляд и бочком стал протискиваться мимо, но оступился — проклятые кроксы были велики, нога в них болталась. Он точно упал бы прямо возле двери, но отец ловко поймал его за капюшон. Хватка у него оказалась крепкая, бульдожья, Сашка затрепыхался испуганно — показалось, что и его сейчас потащит отец в баню, — но тот поставил сына на ноги и сказал:       — Осторожнее, Сань. Тут с непривычки грохнуться можно. Иди спать, сынок. День был долгий.