Пошло дело

      Отец снова водил его узкими тропами по огороду и хвалился: «Здесь у нас красная смородина, под ней Мишка лежит, тут Колька в капусте, там, вон, Серегу весной закопали. Хорошие ребята, хоть и непросто с ними было, намучился я — ужас. Зато картоха теперь цветет, зелень всегда свежая».       Стало наконец ясно, что грядки — это могилы, и от того, что их так много, до костей пробирала жуть. Весь участок, оказывается, превратился в натуральное кладбище. Что не клумба — то венок, что не куст — надгробие.       «Осторожней, Санек, тут земля совсем свежая, недавно копали, скользко, — отец держал его за капюшон, вроде бы бережно, но крепко, явно не собираясь отпускать. — Шесть соток всего! Места не хватает. Ютимся друг у друга на головах, сам видишь». Сашка спотыкался, цеплялся штанами за что-то, а потом разглядел, что торчали из земли не палки, а белые руки с растопыренными пальцами. Они хватали его за шнурки на кроссовках и за голые щиколотки, и ноги от этого страшно зябли.       Сашка хотел закричать, но голоса не было, из горла вырывалось одно шипение. Хотел убежать, но ноги вязли в ледяной грязи. Отец тянул его волоком в сторону бани и приговаривал: «Давай-давай, веселее! Ну-ка, раз-два, раз-два, выше нос». Ужас душил Сашку за шею, ноги подгибались, и одна только мысль колотилась в голове — надо было, черт возьми, остаться дома!       Проснулся он в холодном поту. Ночью, чтобы не околеть на чердаке, он укрылся и вторым одеялом, и драным шерстяным покрывалом, и покидал еще сверху кое-что из одежды, и теперь эта куча тряпья давила на него своей массой, мешая дышать. Он обвел глазами комнату, убедился, что кошмар — всего лишь кошмар, и тает в памяти, как пар от электронки на ветру. Успокоился. И все-таки что-то осталось, просочилось из страшного сна в реальность…       — Ну-ка бодрее, раз-два, раз-два, ноги выше! — доносилось с улицы.       Сашка вздрогнул. Вылез из своего гнезда, замотался с головой в покрывало, подошел к окну, чертыхаясь и переступая босыми ногами по холодному полу.       — Раз-два, раз-два, и-и-и… стой, раз-два! — надрывался отец. — Ноги на ширину плеч! Тянемся к носочку, тя-янемся! Петруха не халтурь, я все вижу. Профессор, колени прямо!       Светало, под бледным серым небом возле ворот выстроились в шеренгу трое: тощий очкарик, злобный Петруха и мелкий Сеня — совсем квелый. Все в спортивных костюмах разной степени поношенности, взъерошенные, с заспанными лицами. Профессор без очков был похож на моль. У Петрухи на лице застыло недовольное выражение, будто оно отпечатались с подушки, а Сеня, хоть и сгибался и разгибался по команде, явно спал на ходу — его клонило то в одну, то в другую сторону, будто стебелек на ветру.       Отец, в трениках и в одной футболке, выступал перед ними бодрый, как кузнечик.       — Потянулись-потянулись, вдо-ох, — весело кричал он, вставая на носки и поднимая вверх руки, — и наклоняемся вниз… вы-ыдох! Потрясли ручками, потрясли ножками, вот так, мо-лод-цы! Снова вдо-ох, тянемся к солнышку…       Солнышко ползло лениво по кромке горизонта, скрытое густым киселем пасмурного неба. Одно бледное пятно было от солнышка. В воздухе висела марь — не то снова туман, не то мелкий дождик. Даже из окна чердака было видно — на улице холодно. Задорный оптимизм отца на этом фоне выглядел жутковато.       — Руки на пояс, работаем повороты корпусом, и-и раз…       Коренастый под шумок потянулся к Сене, который делал зарядку с закрытыми глазами, схватил его за лампасы на трениках и дернул вниз. Сеня покачнулся, поправил трусы, нагнулся и вернул штаны на место с равнодушным видом.       — …и два! Сеня, не спи! — не меняя выражения, сказал отец. — Петруха, тебе плюс один, я запомнил. Тянем локоток! Без резких движений… Три, четыре. Вернулись в исходную.       Сашка посмотрел на телефон: была половина восьмого утра. Он зевнул и, проклиная холодрыгу, снова лег спать.

***

      Окончательно проснулся он от гудения мобильника. Схватил дрожащий прямоугольник не глядя, ткнул «ответить» и сразу пожалел.       — Александр! — Голос матери звенел от негодования. — Я звоню тебе в сотый раз!       — Угу, — промычал Сашка, вылезая из-под одеяла и натягивая свитер.       — Не стыдно? Ты считаешь, что имеешь моральное право сердиться? По-твоему, после всего случившегося, я заслуживаю такого отношения? Тебе совесть позволяет игнорировать родную мать? — С каждым вопросом мамин голос становился громче, и в нем уже слышались те металлические нотки, за которыми (Сашка знал) последуют скоро новые требования, безапелляционные и окончательные.       — Очень плохо слышно, — ответил он. — Здесь отвратительная связь, мам.       — Связь? Не смей мне…       — Что? Не слышу, мам! — крикнул Сашка и отключился.       Телефон подрожал трусливо еще минуту или две, потом посыпались гневные сообщения, но Сашка сунул трубку в карман и побежал вниз — очень хотелось по маленькому.       На улице он наткнулся на усатого. Тот с бодрым видом колол дрова, ловко орудуя топором и кидая аккуратные четвертинки в кучу, поближе к бане. Он молча и сурово кивнул Сашке, и по его виду нельзя было сказать, что вчерашнее наказание слишком сильно его мучило. Двигался он быстро, порывисто, безо всякой болезненной скованности. Впрочем, работу усатый делал стоя, а стоять после порки не так тяжело, как сидеть — об этом у Сашки имелись с раннего детства собственные воспоминания.       От отца, до развода предков, доставалось ему не часто — всех случаев по пальцам руки пересчитать, — но сцены эти держались в памяти крепко, фантомная боль ощущалась на заднице живо, будто свеженькая, и хоть по каждому отдельному эпизоду можно было найти для отца оправдание, в целом, применение ремня не в последнюю очередь питало Сашкину нелюбовь к родителю. Усатый же обиды не показывал. Напротив — когда отец окликнул его с крыльца, он деловито побежал по его просьбе в сарай.       Небо посветлело. Тучи растянуло в стороны, солнце висело хоть и низко, но светило ярко и даже чуть-чуть согревало. Огород, дом и грядки выглядели теперь иначе — без угрюмой обветшалости и мрачного вайба. Дача и дача. Ни покойники в земле не мерещились, ни тоскливое убожество не бросалось в глаза.       — Выспался, Санек? — весело спросил отец, когда Сашка вернулся в дом. — Не замерз на чердаке?       — Выспался. Замерз, — признался он, усаживаясь за стол.       — Сейчас татарин дров наколет, печку затоплю. Сырость развеется. Сегодня спать уже будет не холодно. — Отец поставил перед ним тарелку с яичницей. — Вот не помню, как ты любишь, глазунью или омлет?       — Глазунью, — ответил Сашка, трогая вилкой шарики желтков.       — Угадал!       — Ты готовил? — удивился Сашка. — Не татарин?       — Завтрак я всегда делаю, — объяснил отец. — А то, пока всех с утра добудишься, пока растормошишь, пока дежурному докажешь, что он дежурный… — он махнул рукой. — Проще уж самому! Ты, кстати, зарядку проспал.       — И что? — напрягся Сашка.       — Ничего. Просто довожу до сведения. С завтрашнего дня явка обязательна.       — А иначе что?       — Иначе обижусь!       Отец возился с посудой в раковине, драил вчерашнюю кастрюлю от пригоревшей каши, и вид у него был очень мирный. Совсем не верилось, что он накануне вечером усатого розгами в бане порол.       — А где все? — покрутил головой Сашка. Кроме отца и татарина он никого не заметил ни в доме, ни на улице.       — Так в школе, где же им быть? — удивился в свою очередь отец. — Автобус от нас до Залесья ходит, там средняя муниципальная. Сеня в пятый пошел, Петруха в седьмой, Профессор в восьмой, хотя они с Петром одногодки… Чего ты? — хмыкнул он, заметив Сашкино замешательство.       — Я думал, они не учатся, — признался тот. — Ну, типа, отсталые. Или вроде того.       — Да ты что? — отец рассмеялся. — Это Профессор-то отсталый? Шутишь! У него столько грамот, что весь дом обклеить можно! В том году даже благодарственное письмо получил от губернатора и китайский планшет в подарок — правда, он не работает. И Сеня учится хорошо, на четыре и два десятых! Петруху только в седьмой засунули во второй раз, но это не его вина, так обстоятельства сложились. Он парень талантливый, жаль некому пока таланты эти оценить.       — А татарин?       — Девять классов он закончил. Сейчас пока думает, куда дальше. Время есть. Я ему все автодорожный сватаю, имеются у него к этому способности. Уж сколько он в свое время легковушек переколотил… — Отец на секунду замялся, словно сболтнул лишнего. Отвернулся, захлопотал смущенно, распихивая посуду по полкам. — А у тебя-то, Санек, какие планы?       Сашка пожал плечами. Подобрал с тарелки остатки желтка кусочком булки.       — Пока не знаю. Мне же еще три года учиться. Мама говорит, хорошо бы потом в университет, на экономический. Или на юридический.       Отец сел напротив, кинул на колени полотенце. Подпер лицо рукой. Взгляд его стал серьезным.       — Чувствуешь, что это твое? Экономика? Право?       — Да ничего я не чувствую! — вспылил вдруг Сашка. Разговоры про будущее достали его еще дома. Каждый раз, когда мать начинала делиться своими планами его дальнейшей жизни, он затыкал уши. Слишком подробно там все было расписано — специальность, успехи, будущая высокооплачиваемая работа с возможностью построить карьеру. Все в этих планах было: должность по знакомству, стабильность, даже первый взнос по ипотеке. Сашкиного мнения там только не было. — Ничего я не чувствую. И ничего не хочу!       — Ну, это тоже нормально, — сказал отец. — Кто-то чувствует, кто-то нет. Кто-то знает, чего хочет, а кто-то не знает. Ты не кипятись только. А то ишь — даже шея покраснела!       Сашка смутился. Отец и не думал на него давить. Это было непривычно.       — А краткосрочные планы есть? — спросил тот. — На сегодня, на завтра? — И, видя Сашкино недоумение, уточнил: — Татарину поможешь? Дрова надо под навес сложить и с обедом подсобить потом. Ты не против?

***

             С дровами они разобрались быстро. Усатый махал топором, Сашка таскал чурки из сарая, а колотые складывал в дровник. Управились за полчаса, даже устать не успели.       Татарин помалкивал, отвечая на вопросы коротко «да» и «нет», Сашка тоже не знал, о чем с ним болтать. Но напряжения между ними не было — наоборот, чувствовалась даже некоторая трудовая сплоченность. Усатый его не подгонял, топор в голову не кидал, над ошибками не смеялся — первая стопка дров вышла кривой, и чуть не рухнула прямо на Сашку, пришлось перекладывать, и тот показал как.       Создалось впечатление, что усатый в принципе парень не болтливый, но положительный — не злобный. Обедом он занялся сперва самостоятельно, но, видя, что Сашка вертится рядом, быстро нагрузил его чистить овощи — морковку, лук, картошку, баклажаны. Это было справедливо — готовить Сашка не умел совсем, а тот довольно ловко принялся сочинять из мяса, зелени и овощей очень аппетитное рагу.       К трем часам вернулись остальные — Профессор, Сеня и Петруха (чем-то сильно расстроенный), — и обед оценили. Ничего не подгорело, вышло вкусно и много, и ели все вместе без прежнего мрачного недовольства.       — Ну вот! — радовался за столом отец. — Как погодка наладилась, так и дело пошло, а? Сразу как-то веселее! Сейчас еще баньку затопим, покажем щеголю городскому, что такое настоящая парная, да, братва?       На это только Петруха промычал недовольно: «Опять мыться», — но отец его осадил:       — Ничего. Не сахарный, не растаешь.       Тот в ответ хмыкнул и глянул с прищуром на Сашку — должно быть, оценил шутку про щеголя.       Стемнело рано. Только, казалось, день начался, а к пяти часам уже смеркалось. В шесть, когда затопили баню, была уже совсем ночь. Первыми пошли париться самые отчаянные — Отец, Петруха и усатый. Долго внутри бани гремели ведрами и тазами, ухали, визжали и вскрикивали, выбегали по очереди в чем мать родила на улицу остудиться и снова орали и охали. Вышли довольные, румяные, с посветлевшими, будто фарфоровые чашки, лицами.       Вторым в баню шел Сеня, в одиночестве, потому что Сашка хотел мыться один — стеснялся.       К восьми пришла его очередь. Отец показал, как плескать на каменку, чтобы было горячее, где холодная вода, где кипяток. Как пользоваться тазиком, а как — ковшом. Все это выглядело смешно, сложно, как-то нелепо и совсем не похоже на удовольствие, но деваться было некуда. Отец спросил: «Точно не парить тебя? А то смотри, я веничком пройдусь, как заново родишься!», — но Сашка хорошо помнил, как из такого же веника тот таскал прутья, чтобы драть ими усатого, и желания не возникало.       Вместе с отцом бегал туда-сюда Петруха, таская воду и что-то делая с печкой, и мордаха у него уже тогда была подозрительная — какое-то на ней застыло ехидное торжество, ожидание пакостной радости, — но Сашка это лишь отметил про себя, не придав значения.       Когда дверь наконец закрылась, он ополоснулся по-быстрому, как показывали, сел на лавочку и расслабился. В печке горел огонь, мокрые камни шипели, жар мало помалу выгонял из тела усталость, приятная нега и правда разливалась с ног до головы. Он прилег, полежал немного, стараясь проникнуться новой для себя традицией, но скоро надоело — становилось слишком жарко. Дрова в печи трещали громко, воздух в парной нагрелся до того, что горячо стало дышать.       Сашка сполз с лавки, пригнувшись, чтобы голова не обварилась, прошлепал к двери, толкнул ее — ничего не вышло. Он пихнул еще раз — посильнее, — но та держалась крепко, словно приваренная.       Тут и свет погас.