Сам виноват

      На голову ему повязали мокрое полотенце, дверь в предбанник раскрыли нараспашку — жар выпустить, и он сидел на лавочке между двух потоков — то сквозняком приятно обдувало, то горячий воздух от печки лизал за голые плечи. Сашка пил третью чашку холодного чая и хрустел солеными орешками, которые отец принес, чтобы у сына теплового удара не было.       Когда первая помощь была оказана, туда же, в предбанник, отец притащил виновника, и тот битый час выделывался как муха на стекле.       Стыдно ему точно не было. Никакого раскаяния на физиономии не наблюдалось, одно мстительное самодовольство. Руки в карманах, поза вальяжная — пацанская. Наглая ухмылочка.       — Ты понимаешь, что мог его убить? — спросил отец.       — Да че ему будет-то? Пять минут в парной посидел. Подумаешь!       И так всю дорогу. Пока отец орал, он молчал. Когда крики кончились, появилась на лице улыбка. Пошли угрозы — надулся, но мнения своего не поменял: «Шутка», «Подумаешь», «Не сахарный».       Что отец Петрухе говорил, Сашка слушал вполуха. Паника все еще плескалась в жилах адреналином, тело потряхивало, будто от холода, стоило закрыть глаза — и снова казалось, что он там, в аду, мечется в тесной парной, где ни черта не разобрать, одни красные всполохи по стенам переливаются.       — Я тебя просил по-человечески, — вздохнул отец. — Неужели так трудно пойти мне навстречу? Или ты все слова мимо ушей пропускаешь?       Вот теперь у Петрухи мелькнуло что-то в глазах. Не стыд, а скорее обида. Нос курносый наморщился, редкие брови сошлись на лбу, взгляд забегал. Отразилась запоздалая работа мысли.       — Неси ремень, — сказал отец устало, и коренастый, дернувшись, как марионетка на ниточках, свалил в темноту двора, злобно пнув носком ботинка по косяку.       Сашка при упоминании ремня тоже вздрогнул — по старой памяти. Подкатило к груди сосущее чувство, смесь стыда, страха и неловкости пополам с надеждой. Волшебное было слово, не иначе, раз пять лет спустя вызывало в душе бурный отклик.       — Голова не болит? — спросил отец заботливо. — Не тошнит?       Сашка потряс башкой. Он уже вполне оклемался.       — Ты бы оделся, а то после бани в два счета продует.       Петрухи долго не было. То ли нужный ремень не мог найти, то ли тянул драматическую паузу, в надежде, что отец остынет. Такое с ним иногда срабатывало — Сашка знал по опыту. Но в этот раз отец и не бесился. Сел рядом, сложил руки на груди, вздохнул.       — Ты, Санек, маме не говори, пожалуйста, о случившемся, лады? — попросил он. — Такое точно больше не повторится, это раз. Из Петрухи я сейчас всю дурь выбью, я тебе обещаю. А во-вторых, она, перепугавшись, еще донесет, куда не следует. Будет резонанс… Опека, упаси боже, узнает. Назначат комиссию, станут бумажки перебирать, трясти старые истории. Он ведь и так до сих пор на учете… Только парень в колею вошел. Только дом у него появился какой-никакой. Не надо этого.       Сашка растерянно кивнул. Матери докладывать и в мыслях не было, но от того, как отец просил за непутевого приемыша, снова зашевелилась в груди обида. Вот, значит, как — родного сына не жалко в бане заживо сварить, а этого…       Стоило подумать про этого, и он явился.       Встал в дверях, набычившись, кинул хмурые взгляды на Сашку и на отца. Ремень он держал за пряжку, и тот волочился по земле, собрав по дороге росу и травинки.       — Нечего меня глазами сверлить, — сказал отец, поднимаясь. Он взял у Петрухи ремень, сложил его пополам и кивнул в сторону горячей еще парной. — Процедура тебе известна. Штаны вниз, пузом на лавку. Поговорим иначе, раз по-хорошему не доходит.       Сашка хотел поскорее смыться, завозился с рубашкой и обувью, но тот попросил:       — А ты, Санек, останься. Чтобы не думалось потом, что у меня тут любимчики, которым все можно.       Смотреть, как коренастый раздевается и ложится, было стыдно. Не осталось в нем больше ни капли дерзости, обычный пацан с голой задницей в ожидании порки. На лавке он поместился целиком, руки сунул под грудь, сжался. Ноги у Петрухи были темные, загорелые, а выше, где они сходились к спине, белел след от плавок. По этой цели отец и протянул ремнем — с первого же раза крепко, так что сразу покраснело.       Звук был сочный, громкий, от него зазвенело ушах, а коренастый только дернулся и зашипел. Он так и шипел дальше, пока кожаная петля рисовала на теле полосы. Отец замахивался круто, будто дрова колол, ремень свистел в воздухе, впечатывался в голый зад и снова свистел. Все, что было белым, быстро стало красным, а потом начало темнеть. Это было куда страшнее, чем подсмотренная накануне порка усатого прутьями. Там подробностей было не видно, а здесь — сколько хочешь.       Сашка подумал, что будь он на месте Петрухи, уже сорвал бы голос от крика, а этот только мычал сквозь сжатые зубы и ерзал, и даже прикрыться не пытался. Лежал как привязанный и терпел. Эта его выносливость пугала до чертиков, даже думать было страшно, какими тренировками она заработана.       Когда цвет ягодиц стал совсем невыносимым — свекольным с лиловыми кляксами, — отец остановился. Сашка решил, что мучения коренастого закончены, но оказалось, что это лишь перерыв. Отец сдернул с него пониже штаны, оголив бедра, и Сашка не выдержал.       — Пап, — позвал он. — Хватит. Пожалуйста.       Но отец к нему не обернулся. Он намотал конец ремня на руку, оставив короткий хвост, и стегнул Петруху по ногам.       — За свои поступки надо отвечать, — сказал он, продолжая пороть. — Так. Всегда. Бывает.       Когда и бедра стали полосатыми, Петруха завыл. Ухватился руками за края лавки и потянул на одной ноте, как побитая собака:       — Ву-у-у-у-у… Ву-у-у-у-у…       — Хватит! — кинулся к отцу Сашка.       Он вцепился ему в руку с ремнем, а когда тот руку вырвал, схватился за ремень.       — Хватит! Хватит! — заорал он, будто его самого пороли.       Отец под таким натиском сдался. Поглядел удивленно, вздохнул и свалил вместе с ремнем из бани в темноту, оставив пацанов вдвоем.       Петруха обмяк на лавке, задышал тяжело, захлюпал носом. Вытер глаза рукавом. Хотел встать на ноги, но лавка под ним вдруг зашаталась, он уперся ладонью в пол, и Сашка взял его за локоть, чтобы помочь.       — Да отъебись ты! — рявкнул тот, но на протянутую руку все-таки оперся. Поднялся на ноги, поскулил, натягивая штаны.       — Ну, ты как? — спросил Сашка.       Петруха прошелся, прихрамывая, по бане, сполоснул лицо холодной водой из ведра. Надел куртку.       — Терпимо, — буркнул он. — Бывало и хуже.       Сашке вдруг захотелось перед ним извиниться. Вроде бы не за что было — не он ведь его порол, — но по его вине, из-за него.       — Слушай, — начал он. — Я…       — Да ладно, — перебил коренастый. — Не мельтеши. Я сам виноват.