Доска почета

      Остаток вечера прошел скомканно.       Петруха с отцом исчезли и не появились даже на ужин. Татарин разогрел рагу, поели вчетвером в скорбном молчании, почтительном, как по покойнику. Сашке было жутко неловко, что он, сам того не желая, оказался виновником конфликта, но никто из пацанов ни словом, ни взглядом его не упрекнул. У них, похоже, вообще было в порядке вещей не болтать за столом, батя один за всех старался.       Тот появился, когда Сашка с татарином уже убирали посуду — усатый мыл, Сашка вытирал. Отец с суровой миной взял чистую тарелку, положил в нее остатки ужина и ушел куда-то вглубь дома. Вернулся минут через пять с пустой и стал шарить по полкам.       — Гепарин никто не видел? — спросил он. — Опять как сквозь землю провалился. Желтый такой с белой полоской…       — В холодильнике, — подсказал Профессор.       — Как самочувствие? — Отец потянулся к Сашке, чтобы ладонь на лоб положить, но тот дернулся от него, как от чумного.       — Нормально.       — Ну и хорошо. — Отец, если и заметил его реакцию, вида не подал. Забрал тюбик с мазью и снова ушел, уже надолго.       Татарин, покончив с делами, тоже испарился, на веранде остались Сеня (он делал за столом уроки), Профессор — тот сидел, уткнувшись в телефон, — и Сашка, который не знал, чем себя занять. Идти спать было рано, интернет не ловил, а других развлечений он придумать не мог.       Он сел за стол, полистал сообщения от матери. Их было ужасно много.       «Я не жду от тебя понимания и смирения, но я хочу, чтобы ты знал. Я все делаю для тебя и ради тебя! Ты должен это понимать, ты уже не маленький». «Даже если ты со мной не согласен, ты обязан меня уважать». «Что было на обед?». «Я шестнадцать лет отдавала тебе все свое время и все свои силы. Благодарность? Презрение!». «Как у вас там погода?».       Сашка закатил глаза. Мама была в своем репертуаре.       «Я поговорила с твоим отцом. Он несет какую-то ерунду. Чердак, баня, зарядка? Я ничего не поняла. Я с ним не согласна». «Саша, не молчи. Ты меня убиваешь». «Тебе хватит чистого белья?».       Сообщения шли сплошным потоком — неловкие оправдания пополам с претензиями и тут же беспокойство:       «Ты поймешь меня, когда станешь взрослым человеком. А пока что ты просто ребенок и ведешь себя как ребенок». «Одевайся теплее! Что было на ужин? Ты пьешь достаточно воды?». «Мать и дитя это единая биологическая капсула. Я чувствую тебя, как продолжение собственного тела! Я защищаю тебя, как саму себя, и никогда не наврежу. Ты еще будешь мне благодарен». «Саша, не смей сбрасывать мои звонки!»       Он почувствовал укол совести. По крайней мере, про маму было ясно одно — она не переставала о нем думать. Сашка помялся и написал: «У меня все хорошо. Не волнуйся». Галочка на экране долго не появлялась, но когда сообщение наконец ушло, в ответ сразу посыпались смайлики и сердечки. Сердце екнуло. Чтобы не размякнуть совсем, он убрал телефон.       Очень хотелось сходить покурить, но в сторону бани даже смотреть было страшно.       — И часто у вас такое? — спросил он очкарика, имея в виду происшествие в парной. Почему-то казалось, что все уже в курсе. И про запертую дверь, и про суровую порку, которую отец устроил Петрухе.       Профессор молча пожал плечами, не отрываясь от телефона.       — Я в этом не виноват! — разозлился вдруг Сашка. — Это он меня запер! Я ему слова не сказал, я никому ничего плохого не сделал!       — Я знаю. Я и не говорю ничего, — ответил долговязый.       — Конечно, — ядовито сказал Сашка. — Просто молча осуждаешь!       Профессор снял очки и посмотрел строгими голубыми глазами:       — Не осуждаю. Меня он тоже однажды запер. В погребе. На весь день.       — Твою мать… — вырвалось у Сашки.       — Так нельзя говорить, — пискнул Сеня, оторвавшись от тетради, но стоило обоим обратить на него внимание, как сразу покраснел и уткнулся обратно.       Профессор снова сунул нос в телефон, на котором крутился ролик из Тик-тока. Сашка смотрел на него с минуту, чувствуя себя ослом, а потом до него дошло.       — У тебя ловит? — удивился он. — Как?!       — Вай-фай. — Очкарик кивнул в сторону холодильника. — Пароль на дверце, под магнитом.       — И ты молчал?!       — Ты не спрашивал.       Долговязого очень захотелось треснуть — например, по шее, — но Сашка удержался. Треснуть хотелось и себя самого, за то, что даже не проверил, есть ли в доме вай-фай. Почему он решил, что они живут при свете лучины и без всяких удобств вообще? Болван.       Пока он вбивал пароль, взгляд скользнул-таки по холодильнику и задержался на доске. Прямоугольник размером с тетрадный листок, с веселой розовой рамочкой по периметру, был расчерчен на четыре строки — «Тат», «Проф», «Петр» и «Сеня». Напротив каждого стояли через запятую цифры, а в конце — сумма. У татарина — ноль, совсем свежий, поверх затертого пальцем пятна. У очкарика — двенадцать, у Сени — три. У Петрухи, после длинной вереницы единиц и зачеркиваний, — двадцать восемь.       — И что это такое? — поморщился Сашка. Догадки кое-какие уже были.       — «Доска почета», — нехотя объяснил очкарик. — Раз в неделю обновляется. Там штрафные баллы.       — А цифры? Что значат?       — За мат — единица, — буркнул он. — За мелкое хулиганство тоже. За среднее — от трех до десяти. Но вообще, когда как.       — И что потом?       Профессор хмыкнул:       — А то ты не понял.       — Ремнем? — У Сашки дрогнул голос. — И ничего нельзя сделать?       — Ремень для особых случаев. Обычно прутьями. А сделать можно — «искупить». Генеральную уборку провести, например. Или яму из туалета выгрести. Петруха пятерками откупается, но это нечасто бывает.       Очкарик поднялся, подошел к холодильнику, поглядел на «доску почета». Сказал Сашке доверительно:       — Ремнем вообще-то хуже, чем прутом. От ремня синяки долго проходят, а от прута жжет больнее, но за пару дней и следа не остается. А вообще, — он снял очки и потер переносицу, — в этот раз что-то много накопилось. Обычно меньше. Просто совпало. Уборку уже делали, и яма пустая.       У Сашки в груди потянул горький комок чувств — негодование, злость и немножко страх. Жутко было думать, что отец до такого докатился. Все это казалось каким-то абсурдом. Нет, отца и раньше можно было довести до ремня (Сашка помнил на собственной шкуре), но чтоб вот так — запросто. Чтобы график на стене висел, чтобы розги в кадке, лавка — как в каком-то древнем романе про крестьянских детей. Это было невероятно.       — И как вы это терпите? — спросил он у очкарика, раз уж тот наконец заговорил.       — Молча, — ответил тот. А на удивленный взгляд пояснил: — Да нормально. Не конец света. Бывало и хуже.       Сашка хотел его еще о чем-то спросить. Например, про «бывало хуже» или про то, как тот умудрился заработать свои двенадцать, но на веранду зашел отец. Он протиснулся между ними к доске и в цифре «двадцать восемь» напротив Петрухи стер большим пальцем двойку.       — Десять вечера, — сказал он. — Отбой!