Часть 2: Трещины во льду

Зима входила в свою полную силу, превращая город в ледяную ловушку. Снег, некогда пушистый и чистый, теперь представлял собой утоптанную, серую массу, похожую на застывшую пену. В школе атмосфера сгущалась пропорционально уличному холоду. После новогодних каникул все вернулись другими — или делали вид, что вернулись. Аня Носова сидела на задней парте у окна, рисуя в тетради по литературе причудливые, колючие узоры, пока Валентина Харитоновна Мурзенко монотонным голосом разбирала «Героя нашего времени». Ирония не была потеряна для Ани. Весь их класс был сборной солянкой таких вот «героев» — каждый со своими демонами и бронёй. Её взгляд, словно магнит, снова и снова притягивался к двум точкам в классе. Илья Епифанов, откинувшись на стуле, смотрел в окно с видом полного безразличия, но Аня научилась замечать мелочи. Напряженную линию его плеч, когда мимо проходила Будилова. То, как его пальцы слегка постукивали по крышке телефона, выдавая внутреннее беспокойство. Он был как шахматная фигура, которую ещё не тронули с места, но от которой уже зависела вся партия. После его сообщения («Я тоже нет») между ними возникло незримое напряжение. Как струна, которая была итак натянута, а теперь вот вот лопнет. Он не писал больше, но иногда его взгляд, тяжелый и оценивающий, задерживался на ней на секунду дольше необходимого. Это было не ухаживание. Это была проверка. И Вадим Исаев. Он сидел ближе к двери, сгорбившись, в одной и той же поношенной темной кофте. Он редко участвовал в общих перепалках, но когда в дискуссию ввязывался Тимур Задоев, спина Исаева моментально выпрямлялась, а в глазах вспыхивала та самая мрачная искра, которую Аня заметила в первый раз. Он был как сторожевой пёс на привязи — внешне спокойный, но готовый в любой момент сорваться с цепи. Их странное, молчаливое взаимодействие продолжалось. В столовой он теперь кивал ей, когда брал свой стакан чая. Один раз он даже сел за соседний стол, хотя в зале полно свободных мест. Они не разговаривали. Просто ели, погруженные в свои мысли, и в этом молчании была какая-то необъяснимаякомфортность для Ани. Всё изменилось после контрольной по химии. Арсений Иванович Дегтярёв, учитель-чудак, обожал сложные и каверзные задания. Аня, зарывшись в свои переживания, провалила её. Получив работу с жирной красной двойкой, она чувствовала, как по щекам ползут предательские пятна стыда. Она задержалась после уроков, чтобы переписать задание, и вышла из кабинета химии одной из последних, когда в школе уже воцарилась вечерняя тишина. В раздевалке никого не было. Вернее, так ей показалось сначала. Пока она не услышала приглушенные голоса из-за угла, где висели куртки старшеклассников. — ...просто надо быть аккуратней. Менты в последнее время косятся, — это был голос Шутова. —Похуй на ментов, — ответил знакомый хриплый тембр. Исаев. — Дело сделано, и хорошо. —Ты там с этим дагом своим... Задоевым... не перегибай, — вмешался третий голос. Епифанов. Спокойный, властный. — Привольнов на уроке уже намекал, что «национальный вопрос» нужно решать цивилизованно. При всех нехера не выпендривайся. Аня замерла, прижавшись к стене шкафчиков. Сердце колотилось где-то в горле. — Он сам лезет! — голос Исаева вспыхнул яростью. — Смотрит на меня, блять, как на говно. У себя там, в своём ауле, чтоб он сдох... —Вадь, заткнись, — резко оборвал его Пиф. Послышался звук открывающейся двери. — Валим отсюда. И ты, Носова, иди уже, не пялься. Аня вздрогнула. Он знал, что она здесь. Она медленно вышла из-за угла. Перед ней стояли все трое: Шутов с ехидной ухмылкой, Епифанов с каменным лицом и Исаев. Вадим смотрел на неё, и в его глазах она прочитала целую гамму эмоций: злость, смущение и... страх? Страх, что она что-то услышала. — Я... я просто вещи беру, — пробормотала она, направляясь к своему шкафчику. Шутов фыркнул и, толкнув локтем Исаева, вышел на улицу. Епифанов задержался на секунду, его взгляд скользнул с Ани на Вадима. —Не задерживайся, — бросил он Исаеву и последовал за Шутовым. Дверь захлопнулась. В раздевалке остались они двое. Воздух стал густым и тягучим. Аня дрожащими руками пыталась открыть замок. Он не поддавался. — Дай, — Исаев шагнул к ней. Он взял её руку с ключом, его пальцы были холодными и шершавыми. Резким, точным движением он щелкнул замком и открыл дверцу. — Трясёшься как лист. Испугалась? Да? — Нет, — солгала она, забирая рюкзак. —Врёшь, — он стоял слишком близко. От него пахло холодом, табаком и чем-то металлическим. — Ты всё слышала. —Ничего я не слышала. —И правильно. Забудь. Он повернулся, чтобы уйти. Но Аня, движимая внезапным порывом, которого сама не понимала, вдруг, схватила его за рукав. —А что... что вы сделали? С тем «делом»? Исаев обернулся. Его лицо исказила гримаса чего-то дикого и неприкрытого. —А тебе-то какое дело, эмо-девочка? Хочешь в стаю? У нас не принимают. Сопля. Его слова должны были ранить, но прозвучали как вызов. Она не отпускала его рукав. —Мне просто... интересно. Он внимательно посмотрел на неё,и его взгляд смягчился. Немного. —Мы... наказали одного типа. Он кое-кому из наших косячил. — Он говорил обрывками, словно проверяя её на прочность. — Разбили фару на его жиге. Мелочь. Но он понял. В его тоне была зловещая гордость. Аня почувствовала холодок по спине. Это было опасно. По-настоящему. Но это было и... честно. В отличие от фальшивых улыбок Будиловой или заигрываний Королёва. — И Задоев? — тихо спросила она. Лицо Исаева снова нахмурилось. —Задоев — другое. Он... — он замолчал, сжав кулаки. — Он не на своём месте. Вообще, забей. Иди домой. На этот раз он ушёл по-настоящему, оставив её одну в пустой, холодной раздевалке. Аня прислонилась лбом к холодному металлу шкафчика. Внутри всё горело. Она чувствовала себя соучастницей чего-то тёмного и запретного. Он доверил ей тайну. Маленькую, уродливую, но тайну. С этого дня между ними что-то сломалось. Вернее, построилось. Хрупкий, невидимый мостик. Через несколько дней Миша Дятлов, её верный и единственный друг, попытался вмешаться. —Аня, я вижу, ты стала с Исаевым общаться, — он сказал это за совместным выполнением домашнего задания у него дома. В его голосе была тревога. — Он... он не тот парень. Ты же знаешь, с кем он тусуется. Шутов, эти старшие... Они же нацисты, по сути. — Он не такой, — автоматически ответила Аня, сама удивляясь своей защите. —А какой? — настойчиво спросил Миша. — Он участвовал в тех избиениях у метро, все об этом говорят. Его отец — алкаш. Он сам как пороховая бочка. — У всех свои проблемы, Миш, — резко сказала она. — Не надо меня учить. Дятлов обиженно замолчал. Он не понимал. Он предлагал ей безопасную гавань своей тихой, робкой симпатии, а её тянуло в бурное, грязное море. Вершиной всего стал инцидент в спортзале. После урока физры Зоя Павловна заставила их убирать инвентарь. Ане и Вадиму выпало заносить маты в подсобку. Было тесно, темно и пыльно. Когда она проходила мимо него, он нечаянно задел её плечом. Она пошатнулась, и он инстинктивно схватил её за руку, чтобы удержать. Его рука была твёрдой и тёплой. Они замерли в полумраке, в облаке пыли от матов. Она чувствовала его дыхание на своей щеке. Так близко. Глаза Исаева, обычно пустые, теперь были полны какого-то сложного, непонятного огня. — Ты... — начал он и замолчал. —Что я? — прошептала она, не в силах отвести взгляд. —Ты не боишься меня, да? — это прозвучало не как угроза, а как удивление. Как будто для него это было в новинку. Аня покачала головой. В этот момент она действительно не боялась. Он медленно, будто давая ей время отпрянуть, провел большим пальцем по её запястью. Жест был неожиданно нежным. —Зря, — хрипло выдохнул он и отпустил её руку, словно обжёгшись. — Иди. Кто-то может увидеть. Когда она вышла из подсобки, у неё подкашивались ноги. На ладони, где он её держал, будто остался след. А у раздевалки, прислонившись к стене, с абсолютно непроницаемым лицом стоял Илья Епифанов. Он смотрел на дверь подсобки, потом перевёл взгляд на неё. И в его глазах, впервые за всё время, Аня увидела не холодное любопытство, а что-то иное. Что-то похожее на... предостережение и досаду. В ту же ночь он снова написал ей. Пиф:Я же предупреждал. Suicidal_Star:Ты ничего не знаешь про него. Пиф:Знаю достаточно. Он для тебя кончится плохо. Ты играешь с огнём, думая, что это фейерверк. Suicidal_Star:А ты что предлагаешь? Дружбу до гроба с Дятловым? Пауза. Пиф:Я предлагаю не быть идиоткой. Она выключила телефон. В голове стоял гул. Она стояла на краю. С одной стороны — пропасть с Вадимом, тёмная, манящая, полная опасностей и странной, болезненной честности. С другой — твердая, но холодная земля, где были Миша, её дедушка и призрачная возможность нормальной жизни. А где-то посередине, как тень, маячил Илья Епифанов, чьи мотивы были для неё полной загадкой. Лёд под её ногами треснул, и она уже чувствовала ледяную воду, поднимающуюся к сердцу. Падение было неизбежным. Оставалось только ждать, в какую бездну оно приведёт. Со стороны Исаева Тот вечер, после разговора в раздевалке, для Вадима Исаева не закончился. Он вышел из школы, хлопнув дверью так, что стекло задрожало, и пнул мусорный бак, стоявший у входа. От боли в пальцах ноги в глазах потемнело, но это было хорошо. Физическая боль была проще, понятнее той каши, что бушевала у него внутри. «Ты всё слышала». Идиот. Полный идиот. Зачем он это сказал? Зачем вообще позволил ей подслушать? Он видел, как она замерла за шкафчиками, заметил край её чёрной кофты. И вместо того, чтобы промолчать, как велел Пиф, он полез со своим «забудь». А потом она схватила его за рукав. Её пальцы были тонкими и холодными, но в них была сила. И вопрос: «А что вы сделали?» Он шёл по темнеющим улицам, засовывая руки глубоко в карманы куртки. В голове стучало: «Задоев. Задоев. Задоев». Это имя стало навязчивой идеей, звуком, который выводил из равновесия лучше любой какофонии. Он не мог объяснить, почему этот тихий, нелепый «дагестанец» вызывал в нём такую ярость. Это было глубже, чем просто националистические лозунги, которые он слышал от Шутова и Привольнова. Это было что-то животное, инстинктивное. Чувство, что Задоев своим простым существованием оспаривает его, Вадимо, право на это место. На этот двор. На воздух, которым он дышит. Дом Исаева был не домом, а коробкой, набитой запахом перегара, безнадёги и немытого тела отца. Вадим замер на пороге, прислушиваясь. Из-за двери доносилось тяжёлое, хриплое храпение. Хорошо. Значит, отец уже спит, упав в беспамятство на засаленном диване. Вадим на цыпочках прошёл в свою комнату, если можно было так назвать закуток, отгороженный фанерной перегородкой. На узкой кровати, укрывшись старым одеялом, спал его младший брат, Федька пацан, щёки которого даже во сне были бледными и ввалившимися. Вадим разулся, сел на край кровати и осторожно поправил одеяло. Лицо его, всего несколько минут назад искажённое злобой, смягчилось. Федя был его точкой отсчёта. Единственным существом, ради которого всё это дерьмо имело хоть какой-то смысл. Ради него Вадим воровал еду из школьной столовки. Ради него связывался с Шутовым, который платил ему мелкие деньги за «силовую поддержку». Ради него он терпел унизительные нотации учителей и ядовитые взгляды одноклассников вроде Королёва. Он потянулся под кровать и вытащил заветную банку из-под кофе. Внутри лежали скрученные купюры. Небольшая сумма, но его неприкосновенный запас. На лекарства для Феди, на новую куртку ему к зиме, на побег. Побег отсюда, из этой помойки. Он мысленно представлял, как они с братом уезжают в другой город. Снимают маленькую, но чистую комнату. Он устроится на работу, а Федя будет ходить в нормальную школу. Но для побега нужны были деньги. Большие деньги. И единственный способ их быстро достать — это всё глубже влипать в дела Шутова и его компании. Та самая «разбитая фара» — это было мелочью. Разминка. В следующий раз будет что-то серьёзнее. И он знал, что пойдёт. Потому что выбора у него не было. Мысли снова вернулись к ней. К Носовой. Эмо-девочка с большими, словно бы удивлёнными глазами. Она была такой же чужой здесь, как и он. Но её отчуждённость была другого рода. Она была добровольной, эстетизированной. Чёрные волосы, чёрная одежда, музыка в наушниках — её крепость. Его же отчуждённость была грязной и вынужденной. Он был беден. Он был из семьи алкаша. Он был тем, кого можно пинать, не боясь ответа. И всё же... она не боялась. В спортзале, в пыльной подсобке, она не отдернула руку. Она смотрела на него не с отвращением, а с... интересом. Её вопрос «А что вы сделали?» не был осуждением. Это было любопытство. А может, и что-то большее. И этот едва уловимый, почти нежный жест, когда он провёл пальцем по её запястью... Он сам не понял, что на него нашло. Это было сильнее его. Как будто он хотел проверить, реальна ли она. Не призрак ли. «Зря», — сказал он ей. И это была чистая правда. Ему было страшно за неё. Страшно, что её втянут в его грязный мир. Страшно, что Шутов или кто-то из старших обратит на неё внимание. И ещё больше он боялся того, что сам её подведёт. Что его гнев, его неконтролируемая ярость, которая вырывалась наружу при одном упоминании Задоева, однажды обернётся против неё. Он лёг рядом с братом, стараясь не шелохнуться. Из-за перегородки доносился храп отца. Вадим сжал кулаки. Завтра снова школа. Снова унизительные взгляды. Снова Пиф с его непонятными предупреждениями. Снова Задоев, который будет молча сидеть за своей партой, своим молчаливым присутствием бросая ему вызов. И снова она. Носова. Её взгляд, который искал его в толпе. Её сигарета в его зажигалке. Её тонкие пальцы на его рукаве. Он закрыл глаза. Внутри было холодно и пусто, но в самой глубине этой пустоты тлела одна-единственная, согревающая искра. Искра, которая одновременно обжигала и давала надежду. И он не знал, что страшнее — окончательно потушить её или дать разгореться, рискуя сжечь дотла и себя, и её, и всё, что ему было дорого.