Часть 3: Ненавижу

Февраль был безжалостен. Он выстудил город до костей, выбелил небо до цвета грязного льда и выжег в душах ощущение бесконечности. А в школе эта бесконечность ощущалась особенно остро. Стены, казалось, впитывали потёкшую краску, скучные голоса учителей и тихий гул подростковой тоски. Для Ани Носовой эти недели стали временем медленного, мучительного перерождения. Её маленький мир, когда-то ограниченный пространством между наушниками и экраном компьютера, треснул по швам, и в щели хлынул настоящий, жестокий и неоднозначный свет. В центре этого света были двое. Два полюса, между которыми разрывалось её сердце. Вадим Исаев оставался её тёмным, потаённым грехом. Их ритуал продолжался. Молчаливое курение, взгляды, украдкой брошенные из-под чёлки, редкие, обрывистые фразы, которые значили куда больше, чем казалось. —Дятел опять на тебя смотрит, как кот на сметану, — хрипло бросил он как-то раз, прикуривая. —Миша просто друг, — ответила Аня, чувствуя, как от его внимания к такой мелочи по телу разливается странное тепло. —Друзья до добра не доводят, — он отшвырнул окурок. — Они или предают, или влюбляются. И то, и то — пиздец. Он говорил это без эмоций, как констатацию факта. И в этой его грубой, безыскусной правде была пугающая притягательность. Он не играл. Он был таким — шершавым, настоящим, пахнущим дымом и холодной сталью. Он был как ржавый гвоздь, торчащий из стены, — о него можно было пораниться, но за него можно было и зацепиться, чтобы не упасть. Но параллельно с этим в её жизни началось вторжение Ильи Епифанова. Тихое, методичное, неотвратимое. Всё началось с совместного проекта по обществознанию. Однажды в один из дней их свела случайная жеребьёвка, но Аня подозревала, что за этим стояла чья-то невидимая рука — может, самого Пифа. Тема была «Социальные лифты в современной России». Ирония не ускользнула от Ани. Они работали в библиотеке, затерявшись между стеллажами с пыльной классикой. Аня, уткнувшись в конспекты, старалась не смотреть на него, но чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, изучающий, словно он разглядывал редкий, незнакомый экспонат. —Носова, — его голос заставил её вздрогнуть. — Твой тезис про то, что образование — это билет в другую жизнь... Он наивный. —Почему? — огрызнулась она. —Потому что лифт сломан, — он откинулся на стуле, его поза была расслабленной, но глаза горели холодным интеллектуальным огнём. — Одни едут на золотом лифте, как Королёв. Другие, как мы с тобой, толкаются в очереди у чёрного хода, который вот-вот завалят. А третьи... — он сделал паузу, — третьи, как Исаев, даже не знают, где эта дверь. Он произнёс это имя — «Исаев» — без презрения, но и без симпатии. Как константу. Как данность. И от этого стало ещё больнее. —Ты ничего не знаешь о нём, — тихо сказала Аня. —Знаю достаточно, — парировал Илья. — Знаю, что он горит ненавистью. А горение — процесс разрушительный. Он сжигает всё вокруг. И себя в первую очередь. Они спорили, и в этих спорах Аня обнаруживала другого Епифанова — не наглого хулигана, а умного, наблюдательного парня с острым, как бритва, умом. Он видел суть вещей, схватывал её полунамёки, парировал её аргументы. Это был диалог. Равный диалог, которого у неё никогда не было ни с кем. Ни с Дятловым, который её боготворил, ни с Исаевым, с которым общение было похоже на игру в молчанку с подтекстом из пороха. Однажды, когда она, измученная бессонной ночью, не смогла скрыть зевоту, он положил перед ней банку холодного кофе из ближайшего ларька. —На, подкрепись. Без интеллектуального вклада Носовой наш проект обречён. Она взяла банку.Она чувствовала, как между ними протягиваются невидимые нити — нити общего дела, интеллектуального соперничества, странной, едва зарождающейся близости. Исаев всё это видел. И сходил с ума. Нет, он не стоял и пялился, это было не в его стиле, не в стиле Исаева. Случайно. Он наблюдал за ними из-за угла коридора, стоя в тени, где пахло старым деревом и пылью. Зашел он туда ради очередной книги со стихами, в последнее время только они давали ему спокойствие. Он видел, как они выходят из библиотеки — Аня, жестикулируя, что-то живо рассказывает, а Епифанов слушает, склонив голову, и на его обычно холодном лице играет полуулыбка. Он видел, как она несёт ту самую банку кофе, прижимая её к груди, как драгоценность. И в его груди поднималась чёрная, удушающая волна. Волна такой примитивной, животной ярости, что ему хотелось рычать. «Сопля. Ебучая, наивная сопля», — мысленно шипел он, обращаясь к Ане. Его сопля. Мысль была уродливой, похабной, но именно такой, какой и должен был думать он, Вадим Исаев. Он, который не умел говорить красиво, не умел ухаживать, не умел ничего, кроме как быть тенью и кулаком. И вот эту хрупкую, странную девочку, которая почему-то не боялась его тени, у него забирали. Забирал тот, у кого были все карты на руках — ум, харизма, лицо, за которым следили все девчонки. Он ненавидел себя за эту мысль. Ненавидел за то, что он вообще смел думать о ней в таком ключе, словно она была его вещью. Но ещё сильнее он ненавидел её в этот момент. За её оживлённое лицо, за её улыбку, которую вызывал не он. И ненавидел Епифанова — своего же, блять, товарища по дворовым разборкам, — который с лёгкостью входил в ту дверь, в которую Вадим только научился стучать. — Что, Исаев, твоя кукла на другого запала? — рядом, как стервятник, возник Шутов, с насмешливой ухмылкой. — Не тянешь ты против Пифа. Ему книги в руки, а тебе — кирпич. Кому нужна такая дура, которая книги выбирает? Вадим не ответил. Он просто посмотрел на Шутова таким взглядом, что тот невольно отступил на шаг, пробормотав: «Ну, ты понял...». Но слова уже сделали своё дело. Они впились в самое больное место, как иглы. Вечером, вернувшись в свою каморку, он застал Федьку в слезах. Отец, в очередной раз напившись, разбил их единственную хорошую тарелку с оленями, подаренную когда-то тёткой. —Он говорил, что мы оба — дерьмо, и нам место на помойке, — всхлипывал брат, прижимаясь к Вадиму. Вадим молча обнял его, чувствуя, как его собственная, чёрная ненависть к миру смешивается с щемящей, бессильной нежностью к этому маленькому, беззащитному существу. Он был зажат. С одной стороны — необходимость быть жёстким, каменным, чтобы защитить брата и просто выжить. С другой — хрупкое, глупое чувство к этой эмо-девочке, которое требовало быть мягким, быть другим. А он не умел. Но самое страшное было не это. Самое страшное было то, что она не выходила у него из головы. Она засела там, как заноза, как навязчивый мотив. Он ловил себя на том, что в самых неподходящих моментах — во время драки, во время разговора со Шутовым, глядя на спящего Федю — в его сознании всплывало её лицо. Её глаза. Её пальцы, сжимающие сигарету. Её смех, который он слышал лишь пару раз и который теперь преследовал его. Почему? Почему она? Почему не какая-нибудь простушка из параллельного класса, которую можно было бы легко забыть? Почему именно эта сопля, со своим горем, со своей музыкой, со своей чёрно-белой эстетикой, в конце концов со своим чертовым эмо-стилем, которая так контрастировала с его грязно-серой реальностью? Он не понимал. И эта непонимание злило его ещё сильнее. Он ненавидел её за то, что она влезла в его разум и устроила там бардак. Кульминация наступила на школьном вечере, посвящённом 23 февраля. Учителя, желая «воспитать патриотизм», устроили жалкие соревнования. Аня, которую всё тянуло в самое пекло, стояла у стены и смотрела, как Илья Епифанов с лёгкостью и насмешливой улыбкой обыгрывает всех в сборке-разборке автомата Калашникова. Он был красив в этот момент — собранный, уверенный, почти изящный в своих движениях. Победив, он поймал её взгляд через зал и усмехнулся — не гордо, а как бы говоря: «Видишь? Я могу и это». И в этот момент Вадим, который участвовал в тех же соревнованиях и вышел в первом же туре, смотрел на них. Он видел, как Аня, поймав его взгляд, смущённо отвела глаза. И ему показалось, что в её взгляде была не просто неловкость, а стыд. Стыд за него. За его неудачу. За то, что он не умеет собирать автомат с такой же лёгкостью, как её новый принц. Это было последней каплей. Он развернулся и вышел из зала, чувствуя, как ярость и унижение сжигают его изнутри. Он ненавидел её в этот момент так, как никогда не ненавидел никого. Ненавидел за то, что она заставила его чувствовать себя нищим, убогим и жалким. Ненавидел Епифанова за его победу. И снова, с новой силой, возненавидел себя — за свою слабость, за свою зависимость от её взгляда, за то, что он, блять, вообще позволил этой «сопле» стать для кого-то значимой. Он не пошёл домой. Он пошёл в гаражный кооператив, где тусовалась их компания. Шутов был там, с парой старших ребят. Уловив его состояние, Лёха протянул ему бутылку дешёвого портвейна. —На, залей червячка. Видок у тебя, как у покойника. Вадим взял бутылку и сделал несколько длинных глотков.Жгучая жидкость обожгла горло, но не притупила боль. Она лишь сделала её острее, чётче. —Всё из-за той психованной, да? — не унимался Шутов. — Брось, Вадь. Баб на свете дохуя. Настоящим пацанам не к лицу по девкам реветь. Особенно из-за таких страшных как эта. — Да мне похуй на нее! Заебали блять! Сука мне вообще на все насрать. Она... — Он замялся, не зная какие слова подобрать. — Короче, завали хлебало, ниче не знаю блять я в этой жизни паганой. Он смотрел в тёмный, замасленный угол гаража, и в голове у него крутилась одна-единственная мысль, чёткая и страшная: «Она выбрала его. Потому что он лучше. Потому что он не урод. Потому что с ним не стыдно. И она права». Он допил бутылку и швырнул её об стену. Стекло разбилось с громким, удовлетворяющим хрустом. —Всё, — хрипло сказал он, больше себе, чем другим. — Хватит. Но что именно «хватит»? Хватит думать о ней? Хватит страдать? Или хватит быть тенью? Он и сам не знал. Он знал только, что больше не может терпеть эту боль. И если он не может заставить её захотеть быть с ним, maybe он сможет заставить её запомнить его. Любой ценой. Даже ценой её ненависти. Даже ценой своего последнего жалкого подобия чести. А в это время Аня, вернувшись домой с вечера, стояла под душем, пытаясь смыть с себя ощущение двойной вины. Перед Вадимом — за тот стыдливый взгляд, который он, казалось, понял превратно. И перед Ильей — за то, что её мысли всё ещё возвращались к другому. К тому, кто стоял в тени, с лицом, искажённым болью, которого она... чего? Боялась? Жалела? Хотела? Она не находила ответа. Война за её сердце только начиналась, и она с ужасом понимала, что уже ранена и, возможно, проигрывает самой себе. А где-то в городе, в вонючем гараже, один из её потенциальных победителей готовился к последнему, самому отчаянному бою — бою, в котором не могло быть победителей.