Эстер Джин Клеман-Дюран

      Эстер Джин Клеман родилась во Франции в семье известного медика. Её отец – Филипп Дюран – был ведущим ученым в исследованиях генной инженерии. Его команда искала способ создать суперчеловека, искусственно изменив генетический код обычного представителя вида. Но работа шла медленно, ведь ни один человек со сверхспособностями не ляжет под скальпель добровольно. Вскоре супергерои начали пропадать без следа, Французское правительство недоумевало, не в силах найти хотя бы крошечную зацепку, а исследования отца стали засекречены.       Эстер было семь, когда её мама умерла. Тихо и безболезненно – во сне. Отец казался разбитым – прятал от дочки глаза и начал часто закрываться в кабинете. Маленький островок спокойствия рушился на глазах. Маленькая девочка, потерявшая мать, вдруг прочувствовала все оттенки одиночества по очереди, без возможности на передышку. Филипп вскоре решил переехать в Соединенные Штаты – страну супергеройства, так он называл Америку.       Переезд дался Джин тяжело. Она до истерик не хотела оставлять родной дом, с которым связанно столько детских воспоминаний, но до ужаса боялась находиться в нем, ведь повсюду мерещился призрак матери, тянущей к ней руки. Филипп отдалялся постепенно, все меньше времени уделяя ребенку, так сильно в нем нуждающемуся. Девочка ещё не до конца понимала всю ситуацию, не осознавала, как теперь будет складываться её жизнь. Ей не хватало коротких и сухих объяснений, которые преподнес ей отец, но хватило смышлености понять, что переезд, быть может, поможет им с папой снова наладить отношения.       Но следующие десять лет Эстер была лишь тенью в огромном новом доме, незаметной и не особо нужной. Отец записал её в школу, наказал хорошенько учиться и слушаться учителей, и заперся уже в новом кабинете. И она оказалась предоставлена на попечение молодой домработнице, которая ради удобства переехала к ним домой и круглосуточно следила за девочкой и домом.       Филипп решил не напрягать себя домашними обязанностями, поэтому нанял так же повара и горничную. Они приходили раз в два-три дня, пока Эстер была в школе, старались не пересекаться ни с ней, ни с хозяином дома, выполняли свою работу как можно быстрее и уходили. Эстер не запомнила их лица, потому что видела мельком и очень редко. Зато она быстро привыкла к Мишель, которая заботилась о ней день и ночь. Она быстро росла и оказалась достаточно любопытной и трудолюбивой. Под заботливыми пальцами молодой домработницы расцветал настоящий цветок изящества и чувственности, который она на свой итальянский лад называла Карой, что в переводе означало «родная».       Эстер Джин Дюран достигла совершеннолетия с твердым осознанием, что Мишель Клеман, как ни странно, была ей гораздо ближе родного отца. Хоть Филипп старался ежедневно справляться о её здоровье и успехах, Эстер, не обделенная эмпатией, чувствовала в этих действиях скорее какую-то обязанность и чистую формальность, нежели истинную заботу. А потому приняла решение после университета взять фамилию няни. Она хотела отучиться на юриста и переехать в собственную квартиру, строила планы на жизнь, мечтала, как однажды встретит в кафе того самого мужчину и с первого взгляда они поймут, что созданы друг для друга.       - Пап, нам нужно поговорить, - Эстер заламывала пальцы от страха, нервно переминалась с ноги на ногу и безостановочно искала подходящие слова.       - Конечно, Джин, - он называл её именем собственной матери. По старой французской традиции первому ребенку давали имена бабушек, причем первое имя было с материнской стороны, второе со стороны отца, а третье – имя святой покровительницы. Третьего ей не давали, не сочтя необходимым. И иногда она чувствовала себя беззащитной перед высшими силами, не обладая именем святого покровителя, но всерьез не верила в мысль о надвигающейся опасности. – О чем ты хочешь поговорить?       - Я уже говорила, что хочу поступить в университет, - она замялась, выдерживая небольшую паузу. Филипп кивнул, медленно и искусственно. – Я хочу отучиться на юриста и переехать. А может, переехать в общежитие на первом курсе, если разрешат. Я пока не решила.       - И ты уже говорила про свое желание съехать, - холодно отчеканил отец, из-за чего Эстер начала медленно терять уверенность.       - Да, я помню, но есть ещё кое-что, - она крепко сжала кулаки, собирая всю свою львиную храбрость, которая рядом с отцом почему-то всегда превращалась в мышиную трусость. – Я хочу поменять фамилию.       - Ты же хочешь когда-нибудь выйти замуж, вот и поменяешь, - отец снимает очки и устало потирает переносицу. Он сидел за столом, заваленным бумагами с отчетами о исследованиях. Эстер всегда было интересно, чем конкретно занимается отец, что оказалось для него интереснее и важнее собственной дочери.       - Нет, я не хочу ждать замужества, и, возможно, даже не захочу брать фамилию мужа, - она почувствовала, что наконец сумела привлечь внимание Филиппа. Он смотрел на неё с недоумением, ожидая объяснений. – Есть конкретная фамилия, которую я хочу взять.       - И что же это за фамилия такая? – он поднимается со стула, возвышаясь над дочерью.       - Клеман, - она проговаривает это четко и громко, оглушая отца произнесенным словом. Он садится обратно на стул, надевает очки и начинает складывать бумаги в стопку.       Эстер молчит, ожидая от отца хоть какого-нибудь ответа. Пусть он накричит на неё, пусть прогонит, пусть откажется оплачивать учебу в университете, посадит на домашний арест, да хоть обнимет и порадуется за неё. Пусть он отреагирует хоть как-нибудь. Но её надежды медленно разбивались об отцовскую маску показного безразличия, с каждой секундой хрустя все громче. Битое стекло оказалось вкуснее кровавой горечи вперемешку со слезами.       - Я хочу взять фамилию Клеман, но не пытаться притворяться её дочерью. Она для меня – няня, которая меня воспитала, не думай, что я ищу в её фигуре материнскую любовь и заботу, - Эстер продолжает и теперь её голос звучит тверже, чем раньше. Самое страшное она уже сказала и теперь осталось объясниться. – Не обижайся, но ты не особо и старался сблизиться со мной, ты практически ничего обо мне не знаешь, а она прожила со мной все важные события.       Он ничего не ответил, продолжая перекладывать стопки бумаг из одной части стола на другую. Филипп наводил порядок на столе, а в голове Эстер бушевал настоящий ураган чувств.       - Пап, пойми же, я люблю и уважаю тебя, но скорее как человека, который дал мне возможность на лучшую жизнь. Я тебе благодарна за все, что ты для меня сделал, правда, спасибо тебе огромное, но ближе мы уже вряд ли станем.       Её глаза заслезились от отчаянного желания выбить из отца хоть какую-нибудь эмоцию. Она готова была сбросить на пол все эти чертовы бумаги, которые отец так старательно раскладывал, готова была бить посуду и кричать, сделать хоть что-нибудь, что угодно, лишь бы он поднял на неё глаза.       - Ты слышишь меня? Пап! Пап, скажи хоть что-нибудь, прошу тебя! – Одинокая слеза скатывается по её щеке, когда он поднимает на неё взгляд. Вся её надежда на нормальный разговор впервые за несколько лет вдребезги разбилась о холодное безразличие, струящееся из его взгляда, растекающееся по комнате и вымораживающее внутренности.       Эстер почувствовала, словно всё её существо покрылось тонкой коркой студеного равнодушия. Весь дом вдруг показался ей ледяным дворцом, в котором все люди были такими же отрешенными пустышками, покрытыми инеем. Они все были ненастоящими. Поддельные чувства и фарфоровые маски на лицах теперь не казались ей выдуманными. Все эти личности, окружавшие её на протяжении десяти лет, теперь казались ей лишь картинками. Она словно придумала себе счастье и тепло в самом сердце морозной обители.       Она хотела согреться, не желала становиться такой же отчужденной. Эстер Клеман хотела развернуться и убежать как можно дальше, хоть на солнце, если согреться можно будет только там, только бы не чувствовать больше этой противной пленки, которая обтягивала весь дом от пола до потолка и высасывала последние силы из её истощенного сознания. Эстер мечтала отречься навсегда от происходящих здесь ужасов и трупного запаха вперемешку с химикатами, который оседал на одежде отца и с его приходом разлетался и оседал повсюду.       Но Джин Дюран оказалась намертво приросшей к выложенному деревянному паркету. Казалось, двинешься, и кожа на ногах слезет вместе с мясом, оставляя туловище держаться на голой пяточной кости. Джин уже была частью всей этой грязи, пусть и с молчаливого согласия, и от незнания. Она даже не удивилась, когда отец достал из верхнего ящика стола медицинский пистолет, которыми врачи обычно отстреливали животных или непослушных больных, когда другого способа вколоть успокоительное не остается.       Джин Дюран была готова к такому повороту, как будто вся её жизнь была прожита именно ради этого момента. Но Эстер Клеман успела закричать от страха, отпрыгивая в сторону. Но даже это не спасло её от летящего в её сторону дротика с лошадиной дозой снотворного и через долю секунды она почувствовала, как холодная металлическая игра резко вошла в шею.