Глава 6. Осквернение.

----

Какой ценой платят за трон из грёз и павших тел?

Никто не скажет.Нет ума, чтоб счесть её.

Какая воля выдержит тяжесть Вечной Ночи?

Ничья.Она раскалывает даже камень.

Какой крик огласит чертоги,где правят сны?

Никакой.Здесь царствует беззвучный, мёртвый свет.

Из плоти Бога и из бездны, где ничто не шелохнётся,

Ты создан.Чувства — яд, забвенье — твой устав.

Ты— орудье, заточенное под спесь богов,

Ты— живой укол, колющий их самоуверенность.

Ты — Сосуд. Ты — чаша, что до краёв наполнена Ничем.

Ты— воплощённый долг. Ты — ходячее «должно».

Ты— молчаливый Призрак в городе-гробнице,

Что бродит по чертогам,где когда-то пел родной отец.

И в каждом шаге— эхо будущей победы,

И в каждом взмахе— отсвет Идеальной Пустоты.

----

– Тот факт, что Бестифаль оказался предателем, отнюдь не даёт повода утверждать, что все, кто с ним контактировал в последнее время, тоже виновны! – пронзительный, несколько визгливый голос прозвучал под сводами просторного зала, оглашая тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев в камине. Голос принадлежал жуку, облачённому в белый, напоминающий лабораторный, халат и увенчанному высокой треугольной шляпой. Это была стандартная, церемониальная форма всех членов Совета Старейшин. Эти слова разнеслись эхом по обширному помещению, стены которого терялись в полумраке между массивными тёмными колоннами. В центре зала стоял огромный круглый стол из чёрного дерева, вокруг которого было расставлено шесть высоких, резных стульев. За спинкой каждого стула на стене был размещён герб одного из великих кланов Халлоунеста. Над столом, бросая мерцающие блики на отполированную столешницу, висела сложная, многоярусная золотая люстра. Сейчас лишь четыре из шести тронов были заняты. На одном из них, слегка откинувшись назад, с видом полного спокойствия сидел Хелл. Он лениво попивал ароматный чай из фарфоровой чашки. Его фигура тоже была облачена в белый халат и треугольную шляпу, но сидели они на нём с особым, небрежным шиком. За его спиной красовался герб его клана — ярко-жёлтое полотнище с кроваво-красными диагональными полосами. В центре герба был изображён щит, а на нём — белый червь с шестью устрашающими клыками, пронзённый насквозь серебряным мечом. – Вот именно! – тут же подхватил другой старейшина, чей халат сидел на нём мешковато. – Это Бестифаль один виноват в том, что позволил своим мозгам запудрить этим шестилапым тварям! – Господа – начал Хелл, ставя чашку на блюдце с тихим звоном. Его голос был ровным и успокаивающим. – Успокойтесь. Я никоим образом не обвиняю кого-либо из присутствующих в соучастии. – Он сделал театральную паузу, давая словам осесть, и взял со стола небольшую печеньку. – Я лишь, как жук, ответственный за безопасность нашего возрождающегося общества, высказываю вполне логичные опасения. Не могли ли и другие влиятельные умы, пусть и невольным образом, попасть под... скажем так, под чары их хитрой дипломатии? – Я до сих пор не могу прийти в себя от удивления – басистым, глубоким голосом, похожим на отдалённый гром, проговорил жук, сидевший на самом массивном стуле. Его халат был сшит из более плотной ткани, а треугольная шляпа казалась чуть ли не размером с колесо телеги. – Как наши маги, жуки науки и разума, могли так легко повесться на подобные интриги? Хелл лишь кивнул, его лицо выражало понимающую озабоченность. – Что касается самих богомолов – в разговор вступил четвёртый старейшина, до этого момента молча наблюдавший за дискуссией. Его голос был удивительно чистым и мелодичным, а сам он был значительно меньше своих коллег, словно подросток среди взрослых. – Насколько мне помнится из последних донесений, тот самый Сосуд, что спас нас от гибели пару лет назад, не так давно был замечен направляющимся как раз в сторону владений этого племени? – Верно – Хелл сделал лёгкий жест рукой, подтверждая информацию. – И, по последним данным, он сейчас активно помогает им разбираться с их... внутренними проблемами. Жук с басистым голосом усмехнулся, и звук этот был похож на перекатывание булыжников. – В любом случае, как бы ни пошли события в их логове, нам от этого будет только плюс. – Однако – Хелл поднял палец, и его голос приобрёл предостерегающие нотки, – нам ни в коем случае не стоит полагаться на волю случая. Напротив, нам следует самым тщательным образом подготовиться к грядущим событиям. Его слова повисли в воздухе, наполненном запахом старого дерева, воска и скрытых амбиций. Игра могущества продолжалась, и Хелл, как искусный шахматист, только что сделал свой очередной ход.

---

Есть ли у Пустого Сосуда сны? А пустой ли он?.. Призрак стоял в абсолютной темноте. Вернее, не стоял, а пребывал, лишённый формы и веса. Он был снова маленьким, даже меньше, чем в те дни, когда начал свой путь. Его окружал густой, тягучий дым Бездны, холодный и безмолвный. «Спаситель?..» — пронеслось в нём, и он мысленно усмехнулся, хотя не помнил, чтобы умел это делать. — «А того ли я хотел?» Стоп. Хотел. Что значит — «хотел»? Сосуд не должен чего-либо хотеть. Он не должен что-либо испытывать. Он не должен думать. Он — инструмент. Мир вокруг него, и без того чёрный, сгустился окончательно, поглотив последние намёки на свет и форму. Он стал непроглядным, абсолютным, давящим. Призрак инстинктивно потянулся рукой за спину, туда, где всегда чувствовал успокаивающую тяжесть своего Гвоздя, продолжения своей воли. Его пальцы схватили пустоту. Страх. Чистый, животный, незнакомый ужас поднялся из самой глубины его существа. Паника, холодная и цепкая, охватила его. Он сорвался с места и побежал, не видя пути, спотыкаясь о невидимые неровности тёмного «пола», но машинально сохраняя равновесие, заложенное в него самой природой воина. – Откуда они вообще взялись!? — его собственный голос, искажённый отчаянием и яростью, прорвал тишину Бездны. И в ответ ему хлынули воспоминания. Не факты, а ощущения. Чувства. Настоящие и до того невыносимые. Радость. Он увидел себя в уютной, дымной кузнице. Кузнец, могучий и молчаливый, только что закончил свою работу. В его руках сиял обновлённый Гвоздь, ставший ещё острее и прочнее. И в Призраке тогда что-то ёкнуло — тёплое, светлое чувство признательности и удовлетворения. Печаль. Картина сменилась. Берег Озера. Идиллический, прекрасный и бесконечно грустный пейзаж. У самой воды, воткнутый в землю, стоит длинный, тонкий гвоздь. Рядом никого. Только память о нём. О Квирреле. И эта печаль была тяжёлой, как камень на душе. Ярость. Вспышка. Чёрный Храм. Он видит своего брата, «Чистый Сосуд», величественного и безупречного. Но в его глазах — не пустота, а горящее, безумное сияние Заразы. Как он посмел? Как он, идеальное творение, мог поддаться, сломаться? Ярость была жгучей и всепоглощающей. Страх. И наконец, самое сильное. Темнота. Он падает, растворяется в бесконечности Бездны. Он теряет себя, свою форму, своё «я». Ему было страшно. Невыразимо, до слёз страшно покидать этот мир, даже такой полный боли. Он не идеален. Он полон трещин, изъянов, этих проклятых, чуждых чувств. «Никто не идеален» — отговорка, слабость. Его цель была одна — спасти Халлоунест от Богини. И он это сделал. Он сразил Сияние. О, как она кричала в его сознании, когда он её поглощал... Призрак остановился, выбившись из сил. Он что-то упустил. Что-то важное. Он поднял голову в чёрное ничто и задал вопрос самому себе, вопрос, который никогда бы не пришёл в голову Идеальному Сосуду: – Какова моя цель теперь? Спасти — прошелестело из темноты, но это был не его голос. Он резко обернулся, вглядываясь в пустоту. – Кого? Остальных — прозвучал тот же безличный шёпот. – Я не понимаю! — крикнул он, и в его голосе слышалась растерянность. Поймёшь... Рано или поздно.

---

С резким, порывистым движением Призрак распахнул глаза. Его Гвоздь был воткнут в камень рядом, а сам он сидел, облокотившись на него. Грудь равномерно поднималась и опускалась, вдыхая прохладный, влажный воздух Садов Королевы. Он огляделся, переводя взгляд с зарешеченной ямы, где томились пленницы, на охраняемый проход к Белой Леди, на спящий лагерь предателей. Сон отступил, оставив после себя неясное, но настойчивое чувство смятения. Призрак тряхнул головой, пытаясь стряхнуть липкие остатки странного чувства, грозившего затуманить холодный расчёт. Сейчас они не нужны. Сейчас есть цель. Он встал, смахнув с плеча и рогов слой мелкой пыли, осыпавшейся с потолка пещеры, и вновь выглянул наружу. Картина изменилась. Множество богомолов, что ещё недавно сновали по лагерю у костров, исчезли. Ночь и усталость сделали своё — они легли спать в свои убогие шалаши. Неподвижными, как каменные изваяния, оставались лишь дежурные у входа в покои Белой Леди — четверо стражников в полной боевой готовности. Да и охрана у клетки с пленницами — трое крупных самцов — бодрствовала, лениво перебрасываясь редкими хриплыми репликами. Он вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть принятого решения. Что ж, время начинать. Он пристально изучил стражу у двери, его узкие глаза-щели вычисляли расстояние, угол, предполагаемую скорость реакции. Раньше он просто ринулся бы вперёд, приняв на себя все удары, но сейчас каждый шаг должен был быть выверен. Мыслить так, думая о последствиях, о боли, о шансе на неудачу, было непривычно трудно. Затем он поднял взгляд на скальный навес прямо над головами стражников. Идеальная точка. Мстительный Дух, выпущенный с достаточной силой, должен был вызвать контролируемый обвал, который отвлечёт, а возможно, и устранит охрану. Но просчитать траекторию падения камней и вписаться в узкое окно между ними и реакцией остального лагеря... это была задача на грани возможного. Придётся положиться на удачу. И на скорость. Он сконцентрировался. Глубоко внутри, в том месте, где когда-то была лишь пустота, а теперь клубилась новая, тёмная энергия, он начал собирать Души. Не просто накапливать, а сжимать, уплотнять, вкладывая в заклинание всю свою волю и часть той странной, живой силы, что наполняла его теперь. Перед ним, колеблясь и искажая воздух, начал формироваться сгусток чистейшей тьмы. В его центре зажглись два белых, бездушных глаза. Сущность рвалась на свободу, жаждала разрушения, и удержать её становилось всё тяжелее. По гладкой поверхности его маски, из-под края шлема, скатилась первая, солоноватая на вкус капля пота. Мускулы на руках и спине напряглись до дрожи. Он присел в низкую стойку. Под его ступнями, с тихим, хрустальным звоном, начали прорастать мелкие, неровные фиолетовые кристаллы, давая ему точку опоры. В области груди, где билось Кристальное Сердце, сквозь хитиновый панцирь стало проступаться тусклое лиловое свечение. Вдох. Воздух, полный спор, тумана и запаха гниения, обжёг лёгкие. Выдох. Сейчас. Сдерживающая воля исчезла. Мстительный Дух, с глухим рёвом, сорвался с места и помчался вперёд, как чёрная комета. Почти одновременно с этим Призрак оттолкнулся от кристаллической платформы и рванул вслед за ним, его тело превратилось в тёмную стрелу. Дух преодолел дистанцию за мгновение ока и с оглушительным, сухим треском врезался в основание скального козырька. Раздался громовой раскат — каменная глыба весом в несколько тонн, расколотая ударом, рухнула вниз, поднимая тучи пыли и разбрасывая обломки. Стражники только начали поворачивать головы на звук. И в этот хаос, в самое эпицентр пылевого облака, влетел Призрак. Он уже держал Гвоздь наотмашь. За мгновение до столкновения он резко погасил инерцию полёта, его ноги коснулись земли, и он, используя набранную скорость, превратился во вращающийся вихрь из стали и тени. Первый стражник даже не успел вскрикнуть — широкий взмах Гвоздя рассек воздух и хитин, снесши голову с плеч. Второй, инстинктивно бросившийся в сторону от падающих камней, получил жёсткий, точный удар ногой в подбородок. Хруст был отвратительным и окончательным. Третий и четвёртый, ослеплённые пылью и оглушённые грохотом, метались, но Призрак уже не был рядом. Он сделал последний, отчаянный рывок вперёд, к едва видимой в каменной стене щели — двери. Деревянная, подгнившая створка с силой распахнулась, и он влетел внутрь. Сразу же развернулся и всей массой тела обрушился на неё, захлопывая. Снаружи послышался новый, более глухой удар — основная масса обвала окончательно завалила вход, заглушая крики поднявшейся по тревоге стражи и яростные удары по камням с другой стороны. Тишина. Глухая, давящая, абсолютная тишина опустилась на него, нарушаемая лишь прерывистыми, хриплыми вздохами, вырывавшимися из его груди. Весь план, от начала до конца, занял не больше шести секунд. Шесть секунд чистого адреналина, точных расчётов и безжалостной эффективности. Теперь он был здесь. Замурован. Дело времени, пока богомолы снаружи разгребут завал. Возможно, час. Возможно, меньше. Он медленно выпрямился, оглядываясь. Он стоял в длинном, узком каменном коридоре, который уходил вниз, в сердце скалы. Воздух здесь был иным — не спёртым и затхлым, а прохладным, почти стерильным, с едва уловимым сладковатым ароматом увядающих роз и старого пергамента. Стены были гладкими, будто отполированными за века, и на них слабо мерцали вкрапления какого-то голубоватого минерала, дававшего призрачное, тусклое освещение. Призрак сделал шаг вперёд. Его шаг эхом отозвался в пустоте. Он спасся от одной опасности, чтобы добровольно заточить себя в другой. И где-то в конце этого коридора его ждала та, чьи знания могли спасти хрупкий мир — или окончательно разрушить его надежды. Он двинулся вниз, навстречу прошлому и, возможно, своей судьбе

---

Тёмные, сырые коридоры, заполненные причудливыми, светящимися в синеве мхами и ползучими растениями, раскинулись перед ним. Он шёл по узкому проходу, вырубленному в скале, его глаза-щели скользили по стенам, отмечая неестественную тишину. Было тихо. До жути тихо. Ни шороха крыльев, ни стрекотания насекомых, ни даже капель воды. Эта гнетущая тишина напрягала его новые, обострившиеся чувства, но ноги, ведомые древней, холодной целеустремлённостью, несли его вперёд, вглубь этой тьмы, которая была одновременно и чужой, и странно родной — ведь он сам был порождением подобного мрака. Обойдя огромный, почти перекрывающий путь булыжник, он наконец уловил первый звук. Короткий, резкий свист, будто камень, сорвавшийся со стены. Его тело среагировало раньше сознания — он резко отклонился назад, и в следующее мгновение мимо его маски, пролетело нечто маленькое и стремительное. Он узнал это существо. Паукообразный «скакун», нейтральный обитатель глубин, неагрессивный, но обладающий невероятной прыгучестью. Их способность отталкиваться от поверхностей с такой силой, что они превращались в живые снаряды, была ему хорошо знакома. Он замер на пару секунд, позволив существу отскочить от дальней стены и умчаться прочь в темноту, а затем продолжил путь. Впереди начал слабо светлеть тусклый, зеленоватый свет. И вот, коридор расширился, выведя его в небольшую, но просторную пещеру. Она была подобна забытому богом саду. Стены и свод густо заросли лианами, испещрёнными биолюминесцентными прожилками, со свисающими гирляндами странных, похожих на орхидеи цветов, испускавших мягкое свечение. Воздух был тяжёлым от запаха влажной земли, пыльцы и сладковатого, почти приторного аромата цветения. В центре этого природного святилища стояло сооружение. Небольшое, из тёмного, почерневшего дерева, с аккуратными стенами и куполообразной крышей, сплетённой из гибких прутьев и покрытой мхом. Оно выглядело одновременно и рукотворным, и органично вплетённым в пещеру. Дверь была приоткрыта. Призрак замедлил шаг. Он подошёл к порогу, затаив то новое, непривычное дыхание, и прислушался. Тишина. Та же, давящая, мёртвая тишина, что была в коридорах. Осторожно, он толкнул дверь. Дерево со скрипом поддалось, и он переступил порог. Запах ударил в него, как физическая пощечина. Сырость и цветочная пыльца уступили место чему-то тяжёлому, кислому, отвратительно-сладкому. Запах гниения. Запах плоти, оставленной разлагаться в сыром месте. Запах смерти. Его взгляд, привыкший к темноте, мгновенно адаптировался и осмотрел комнату. Она была пуста, если не считать простой каменной плиты в центре, на которой когда-то, должно быть, возлежала хозяйка этого места. И тогда его глаза остановились на фигуре у дальней стены. Глаза Призрака, эти бездонные овалы тьмы, расширились. Перед ним разворачивалась сцена немого кощунства. То, что когда-то было Белой Леди, существом неземной красоты и величия, теперь было жалкой, отталкивающей пародией на жизнь. Её некогда белоснежная, сияющая изнутри плоть почернела и сморщилась, приобретя грязно-коричневый, землистый оттенок. Она была прикована к скале массивными, ржавыми цепями, впивавшимися в то, что осталось от её конечностей. Её тело было не просто мёртвым — оно было осквернённым. Значительная часть туловища отсутствовала, будто её выгрызли, оставив рваные, неровные края и обнажив потемневшие, безжизненные внутренности. Следы на сохранившейся плоти говорили не о честном боевом ранении, а о медленном... поедании. Её голова была запрокинута, глаза — те самые, что когда-то светились мягкой мудростью — были широко открыты. Но теперь они были пусты. Мутные, без блеска, словно потускневшее стекло, они смотрели в никуда, в вечность собственного унижения. И в этот миг в Призраке, в самом его нутре, где только начинали рождаться смутные чувства, вспыхнуло нечто чёткое, ясное и всепоглощающее. Гнев. Чистый, безупречный, леденящий гнев. Не ярость Инфекции, не слепая жажда разрушения, а холодная, сфокусированная буря негодования. Маска на его лице, казалось, впитала эту эмоцию. Тонкие чёрные узоры — следы шёлка Хорнет, заботливо оплетённые вокруг трещин, — вспыхнули ярким, ядовито-красным свечением, будто раскалённые добела проволоки. А в глубине его бездонных глаз, где всегда царила лишь пустота, зажёгся тлеющий огонёк. Не свет Сияния, а тусклое, алое пламя, питаемое скорбью и яростью. Как они посмели. Мысль пронеслась, не звуча, но вибрируя каждой частицей его существа. Это было не просто убийство. Это было ритуальное осквернение. Уничтожение памяти. Плевок в лицо всему, что когда-то пытался построить Халлоунест, пусть и ценой ужасных жертв. Он сделал шаг вперёд, к почерневшим останкам. Его рука, сжимающая Гвоздь, не дрожала. Она была твёрдой, как скала. Он не знал, могла ли Белая Леди что-то сказать ему, знала ли она об артефакте. Теперь этот вопрос потерял всякий смысл. Её тайны умерли вместе с ней. Но её смерть, её поруганный вид кричали ему о другом. Они кричали о том, с каким абсолютным, лишённым всякой чести злом он имеет дело. Предавшие богомолы не просто хотели власти. Они погрязли в чём-то первобытном, тёмном и жестоком, что было хуже любой Инфекции. Инфекция лишала разума. Это... это наслаждалось разрушением. Тихий, шипящий звук вырвался из-под его маски. Обещание. Не Мей, не племени Богомолов, а себе. И той пустоте, что смотрела на него мутными глазами. Информация об артефакте могла быть утеряна. Но теперь у него была другая цель. Более простая, более прямая. Он повернулся, чтобы уйти, его плащ взметнулся, отбрасывая алую тень от светящихся узоров на маске. Но прежде чем переступить порог, он на мгновение остановился. Его взгляд упал на массивные цепи, сковывавшие останки. Он поднял Гвоздь и одним точным, сокрушительным ударом перерубил звенья у самого основания скалы. Металл с грохотом рухнул на каменный пол. Он не мог дать ей достойного погребения. Но он мог дать свободу от этих оков. Теперь в гнетущей тишине каменных коридоров был слышен лишь один звук. Отчётливый, размеренный, неумолимый стук его ступней о пол. Не шаги — это был мерный отсчёт, шаг метронома, отбивающий такт для грядущего суда. Приговор шёл. Он шёл за жизнями тех, кто переступил последние черты, растоптал саму этичность бытия, кто опустился ниже тварей, движимых лишь слепым голодом. Тук — тук. Его Гвоздь был зажат в руке так крепко, что, казалось, сталь и хитин слились воедино. Лезвие, обычно тёмное как ночь, теперь отсвечивало тусклым, багровым отблеском, будто впитало в себя алое сияние его маски и гнев, кипящий внутри. Оружие бушевало в его руке, жаждало возмездия, будучи прямым продолжением его воли. Паукообразный скакун, не ведающий о переменах в мире, вновь показался из тени, летя в грудь Призрака по инерции древних траекторий. Призрак даже не замедлил шага. Он лишь запрокинул Гвоздь за плечо и совершил один короткий, резкий взмах — будто вершащий справедливость судья, подписывающий приговор. Свист рассекаемого воздуха на миг заглушил мерный стук шагов. В воздухе повисла идеально ровная линия разреза. Существо, разрезанное пополам с хирургической точностью, упало на камники двумя синхронными частями. Даже внутренняя жидкость застыла на мгновение, прежде чем брызнуть на пол. На его пути лежал тот самый булыжник. Одним тем же, плавным движением, Гвоздь, не теряя инерции, прочертил дугу и вонзился в камень. Раздался сухой хруст, и массивный валун раскололся на две опрятные половины, с грохотом развалившись в стороны. Из-под маски вырывалось тяжёлое, свистящее дыхание. Его тело дрожало. Но не от страха, не от горя, не от усталости. Оно дрожало от сдерживаемой, концентрированной, абсолютной ярости, которая требовала выхода, но которой он — впервые — пытался управлять, направляя её в остриё клинка. Как они посмели. Он замер перед той самой дверью, которую сам же и завалил. Неподвижный. Даже его дыхание стало беззвучным, грудная клетка почти не двигалась. Он превратился в статую, изваяние из тёмного металла и ярости, ожидающее своего часа. Только глаза за узкими прорезями горели тем самым алым тлением. За дверью послышались голоса — хриплые, гортанные крики, лишённые смысла, лишь подобие речи. Им вторил нарастающий грохот, скрежет камня о камень. Они разбирали завал. Активно, яростно. Как они посмели. Дверь, и без того повреждённая, с громким треском сорвалась с последних петель и рухнула вовнутрь. В тёмный коридор хлынул свет факелов, и десятки, сотни пар красных, лишённых разума глаз устремились вглубь, наткнувшись на единственную фигуру, стоявшую в позе готовности, с обнажённым, багровеющим клинком. – Крр-рр-аак? – один из богомолов, самый близкий, с тупым удивлением издал гортанный звук, вытянув шею. Его вопрос остался без ответа. Вместо него раздался короткий, влажный хлопок. Голова богомола лопнула, как перезрелый плод, раздавленная невидимым ударом сконцентрированной силы Теневой Души, которую Призрак даже не стал материализовывать полностью — лишь резкий, точечный выброс ярости. Безголовое тело замерло на миг, затем медленно, почти церемонно, рухнуло на землю. Остальные застыли в ступоре, их примитивные умы не могли обработать произошедшее. Как они посмели. Рыцарь двинулся. Это не было шагом. Это было сдвигом реальности. Его рука дёрнулась — и в следующее мгновение он оказался в проёме двери. Его нога, будто плеть, описала дугу и с силой, ломающей хитин, отбросила двух ближайших стражников в сторону, расчищая себе пространство. Они врезались в свою же толпу, вызывая первые крики боли и замешательства. Весь лагерь взорвался. Рев, нечеловеческий, полный ярости и внезапного страха, заполнил огромную пещеру. Он покатился от входа, будто сейсмическая волна, пробуждая тех, кто спал, сзывая тех, кто бродил вдалеке. Из шалашей, из-за камней, из темноты боковых туннелей хлынула тёмная река тел. Не десятки — сотни. Хаотичная, безумная орда, единая лишь в одном желании: разорвать пришельца. И в центр этого бушующего моря, навстречу ему, шагнул одинокий остров спокойной, холодной ярости. Началась бойня. Призрак не сражался. Он вершил суд. Каждый взмах его Гвоздя был не атакой, а приведением приговора в исполнение. Клешни, тянущиеся к нему, отсекались и летели прочь. Головы, оскаленные в рыке, тихо отделялись от плеч. Тела, бросающиеся на него всем весом, встречали не сопротивление, а стремительный уклон и точный ответный удар в уязвимое место. Он двигался сквозь толпу как ледяной ветер, как смертоносный вихрь. Он не пробивал себе путь — он расчищал пространство вокруг себя, оставляя за собой лишь тихий (пока ещё тихий) полукруг из падающих тел и брызг зелёной крови. Но их было слишком много. Волна за волной. Они лезли, не думая, не боясь, подавляя числом. Удар сбоку осекся о внезапно возникший тёмный щит-звезду, но сила удара заставила Призрака сделать шаг в сторону. Сразу же на него набросились трое сзади. Он, не оглядываясь, сделал рывок вперёд, проходя сквозь одного из нападавших спереди, и в тот же миг выпустил Вопль Душ. Древний крик, усиленный его гневом, отшвырнул целую группу, оглушив и ранив, но на их место уже бежали другие. Они окружали его. Сжимали кольцо. Их дикий рёв сливался в один оглушительный гул. Призрак отбивался, его движения оставались смертоносными, но теперь в них появилась вынужденная экономия сил. Он больше не рубил — он колол, бил рукоятью, использовал локти и ноги, стараясь не тратить энергию на размашистые удары. Багровый свет на его маске и клинке пульсировал в такт его сердцу, который отчаянно стучал, напоминая о хрупкости его нового, живого тела. Он был островом в бушующем море, но море это было бесконечным. И с каждым мгновением остров становился меньше. Капля за каплей, царапина за царапиной. Первый глубокий порез на плече, посланный крюком, привязанным к палке. Оглушающий удар дубиной по спине, который он едва смягчил, согнувшись. Приговор будет исполнен, — думал он, отбрасывая очередного нападавшего и чувствуя, как усталость начинает тяжелеть на руках. Я позабочусь об этом. Но в глубине сознания, под слоем гнева, начало зреть холодное, неприятное осознание. Одиночный приговор, даже самый справедливый, может утонуть в море беззакония, не достигнув своих истинных адресатов.

---

Где-то за пределами знакомого мрака, сырости и вечного дождя Халлоунеста существовали иные миры. Один из них открывался сейчас перед ними в виде бесконечно длинного, пышного коридора. Стены были окрашены в глубокий, бархатный багровый цвет и украшены тончайшими золотыми прожилками, складывавшимися в абстрактные, гипнотические узоры. Массивные двери из полированного тёмного дерева с золотой фурнитурой чередовались с нишами, где стояли вазы с причудливыми, невиданными цветами. Воздух был тёплым, сухим и благоухающим дымчатыми благовониями. По этому коридору размеренным, чётким шагом шла пара. Впереди — невысокая, но невероятно гордая фигура в алом плаще, который мягко колыхался за её спиной. Острая игла, её верное оружие, покоилась в ножнах за плечом, сверкая тусклым блеском в свете магических светильников. Её осанка была прямой, а взгляд, скрытый под маской, скользил по окружению с привычной бдительностью, оценивая углы, выходы, потенциальные угрозы. Рядом с ней, тяжело переставляя ноги, шла другая фигура — почти вдвое выше, с неестественно сгорбленными плечами. Из-под его маски с тремя длинными, изогнутыми в разные стороны рогами доносилось тихое, прерывистое хрипение. Он был облачён в латы цвета запёкшейся крови, а поверх доспехов был наброшен грязно-белый плащ, покрытый дорожной пылью и свежими, аккуратными разрезами — следами недавних стычек. На широком поясе висел необычный гвоздь — тонкий, почти плоский, с лезвием, напоминавшим осколок тёмного стекла. Его левая рука, вернее, то, что от неё оставалось, была скрыта под плащом, и пустой рукав безвольно болтался при ходьбе. Они шли молча. Тишина между ними была не неловкой, а привычной, почти комфортной, нарушаемая лишь скрипом лат рыцаря и шелестом её плаща. На стенах в золочёных рамах висели картины: портреты важных на вид жуков с многочисленными глазами, изящные изображения пауков в грациозных позах, батальные сцены, написанные с леденящей кровь подробностью. Наконец они подошли к огромной двустворчатой двери в конце коридора. Хорнет без колебаний повернула массивную рукоять и толкнула створку. Их встретила стена звука и света. Просторный зал, утопавший в багровых и золотых тонах, оглушал своим великолепием. Громадная хрустальная люстра, сверкающая тысячами огней, освещала пространство, где на полированном мраморном полу кружились десятки пар. Балконы, опоясывающие зал по периметру, вели к ним по изящным мраморным лестницам. Повсюду виднелись жуки, пауки, существа смешанных кровей в роскошных нарядах и платьях. Воздух дрожал от смеха, мелодичной музыкой и запахом духов и шампанского. – Так хлопотно... – прохрипел рыцарь, его голос был низким и глухим, как скрежет камней под землёй. – Потерпи – тихо, но с такой железной интонацией, что это прозвучало скорее как приказ, ответила паучиха, не поворачивая головы. Они двинулись вперёд, растворяясь в толпе. К ним обращались с поклонами и улыбками. Девушка отвечала лёгкими, вежливыми кивками, её лицо оставалось бесстрастным, но не враждебным. Рыцарь же лишь поднимал левую руку в неуклюжем, но узнаваемом жесте «да, здравствуйте», продолжая озираться по сторонам с видом существа, случайно забредшего в муравейник более высокой цивилизации. Проходя мимо слуги-жука с серебряным подносом, уставленным хрупкими бокалами с искрящимся золотистым напитком, рыцарь невольно потянулся к одному из них своей единственной рукой. Но его пальцы не успели коснуться хрусталя. По тыльной стороне его латной перчатки с чётким, отточенным ударом шлёпнула девушка. Он вздрогнул и обернулся, встретив её острый, предупреждающий взгляд. Она едва заметно покачала головой. «Не сейчас.» — говорил этот взгляд. Эрион разочарованно фыркнул, но руку опустил. Поднявшись по ближайшей лестнице на балкон, они приблизились к его центру, где на невысоком возвышении стоял изысканный трон из чёрного дерева и слоновой кости. На нём восседала хозяйка этого места. Она была высокой, около трёх метров, и её облик сочетал в себе утончённую красоту и инопланетную странность. Её длинные, идеальные «ноги» были сделаны не из плоти, а из полированного золотистого металла, с множеством изящных сочленений. На ней было белоснежное платье сложного кроя, а волосы — или то, что их имитировало — были такого же белого цвета и спадали с её головы тонкими, шелковистыми прядями, больше напоминавшими живую, мерцающую паутину. Но самое поразительное — её лицо, вернее, его отсутствие. На месте черт находилась гладкая бархатная белая маска, а в её центре, в единственной овальной выемке, горел один-единственный, крупный глаз насыщенного рубинового цвета. Этот глаз с нечитаемой, спокойной глубиной наблюдал за их приближением. – Ох... – её голос был мелодичным, чуть шипящим, как шёпот ветра в сухой траве. Она слегка хлопнула в ладоши, и звук напоминал лёгкий стук керамики. – Но это же наша дорогая Хорнет и её… почтенный брат. Мы начали уже думать, что вы предпочтёте одиночество нашим скромным увеселениям. Хорнет и ее брат, словно по команде, синхронно склонились в почтительном, но не рабском поклоне. – Здравствуйте, Ваше Величество – голос Хорнет был чистым и звонким, идеально подобранным для такого случая. – Надеюсь, ваше благополучие пребывает в наилучшем состоянии? – Ха-ха, ну что ты, милая, – королева махнула изящной рукой с длинными, тонкими пальцами. – Хватит церемоний. Всё в полном порядке, особенно теперь, когда вы здесь. Они выпрямились. Рыцарь почесал основание одного из своих рогов шипящим звуком хитина о металл и бросил взгляд вниз, на кружащиеся в танце пары, явно оценивая обстановку с точки зрения стратегии, а не эстетики. – Я невероятно рада, что вы всё же решили почтить нас своим присутствием – продолжала королева, её рубиновый глаз перешёл с Хорнет на рыцаря и обратно. – В конце концов, этот скромный бал организован в первую очередь в честь вас. – Ну конечно, здесь столько выпив… – начал рыцарь, но был мгновенно перебит. – Эрион! – воскликнула Хорнет, и в её голосе впервые за вечер прозвучали живые эмоции — раздражение и предостережение. – Пфф – рыцарь,теперь уже эриог лишь фыркнул и демонстративно отвернулся, скрестив руки на груди (насколько это позволяла одна рука), изображая оскорблённое достоинство. Королева мягко рассмеялась, прикрыв место, где должен был быть рот, изящной ладонью. Звук был похож на перезвон крошечных хрустальных колокольчиков. – Извините его за такое… прямое поведение, Ваше Величество, – поспешила сказать Хорнет, в её тоне сквозила лёгкая, но заметная напряжённость. – Он ещё не вполне… привык к светским условностям. – Да что ты, Хорнет, я только приветствую искренность, – паучиха склонила голову. – И, прошу тебя, оставь эти титулы. В этих стенах ты можешь называть меня просто по имени. Ведь мы, в каком-то смысле, сестры по духу, не так ли? – Ну… – Хорнет замялась. Её пальцы незаметно сжались. Принять такое предложение означало бы признать определённую близость, определённые обязательства. А отказываться в лицо хозяйке, в чьих владениях они сейчас находились, было чревато. Её острый ум лихорадочно работал, взвешивая риски.

---

Мелодичная, сложная музыка лилась по залу, обволакивая гостей сладкой, гипнотической пеленой. В центре, под сверкающей люстрой, в строгом ритме вальса кружились десятки пар. Жуки в расшитых камзолах, пауки в струящихся платьях, существа со смешанными чертами — все они двигались с неестественной, отточенной грацией, будто были частью одного огромного, живого механизма. Королевство Фарлум, с его металлическими садами, парящими башнями и древней, непостижимой магией, было местом из сказок или, что вернее, из очень красивого, очень далёкого сна. Хорнет, опершись локтями о холодный мрамор перил балкона, наблюдала за этим зрелищем. Ей казалось, что всё, что она видит — этот блеск, эта музыка, эта кажущаяся беззаботность — нереально. Красивый, яркий сон, в котором нет места вечному дождю Города Слёз, скрежету заражённых существ, тяжёлому запаху тления и щемящей боли потерь. И, что самое странное, она ловила себя на мысли, что не хочет просыпаться. Хотя бы ненадолго. Её взгляд скользнул на Эриона. Тот, улучив момент, когда её внимание было отвлечено, всё же раздобыл бокал того золотистого, игристого напитка. Он держал его в своей единственной руке с преувеличенно важным, почти королевским видом, внимательно разглядывая пузырьки, всплывающие к поверхности. Этот нелепый, трогательный жест заставил уголки её рта дрогнуть — почти улыбка, но без радости, скорее, печальное понимание. Полый Рыцарь. Некогда «Чистый» сосуд, величественный и безупречный воин, впоследствии поглощённый Инфекцией из-за трещины в своей сути — из-за обретённого, проклятого дара чувств. А теперь… Эрион. Имя, странное на слух, родившееся в одну из тех долгих, беззвёздных ночей, когда они, два беглеца, брели по неизвестным землям после гибели Сияния. Она дала ему это имя. Не как титул, не как обозначение, а как попытку дать начало чему-то новому. Для него. И, возможно, для себя. Тихий вздох застрял у неё в горле. Она бежала из Халлоунеста. Не просто ушла на поиски, а именно бежала, гонимая призраками, которых не могла назвать по имени. Внутренний голос, холодный и логичный, твердил, что она ищет способ вернуть Призрака, найти лазейку в законах мироздания, чтобы исправить несправедливость. Но в самые тёмные часы, когда её окружала лишь пустота новых земель, она признавалась себе: она бежала. От памяти о его исчезновении. От пустоты, которую он оставил в Чёрном Храме и в её собственной душе. От ответственности перед королевством, которое он спас, но которое теперь лежало на её плечах. Она сбежала, прихватив с собой единственное, что осталось от её старой жизни — брата, чьё сознание было столь же израненным, как и её собственное. Эрион, в свою очередь, долгое время существовал как в густом тумане. Пробуждение после падения Инфекции было мучительным возвращением к реальности, в которой он был чужим. Обрывки памяти всплывали, как обломки кораблекрушения: величие Белого дворца, холодный, невыразительный взгляд Бледного Короля, строгие тренировки, детские (если это можно было так назвать) игры с Хорнет в ещё не достроенных залах... А потом — боль. Всепоглощающая, сладкая боль тоски по отцу-создателю, по его одобрению, по той цели, ради которой он был рождён. Эта тоска и стала его изъяном, воротами для Заразы. И теперь к воспоминаниям примешивалось чувство, новое и отвратительное — стыд. Его называли Идеальным Сосудом. Венцом творения Бледного Короля. На него возложили величайшую надежду — спасение всего Халлоунеста. И он подвёл. Подвёл своего создателя, обманул его ожидания. Подвёл всех жителей королевства, обречённых на дополнительные века страданий из-за его слабости. И больше всех он подвёл её. Хорнет. Сестру-соперницу, которую он в глубине души всегда считал единственной родственной душой в этом холодном, расчётливом мире их отца. Он оторвался от созерцания бокала и взглянул на неё. Его узкие, тёмные глаза, обычно пустые или полные смутного любопытства, сейчас отражали глубокую, тихую печаль. Он знал, о ком она думает, глядя в эту сверкающую пустоту бала. О маленьком Призраке. О том, кто был меньше, слабее, несовершеннее его. О том, кто не был идеальным. И кто, тем не менее, сделал то, что не смог он. Без колебаний, без сомнений, бросился навстречу богине и победил её, заплатив собой. Сам Эрион, даже в момент своего величайшего могущества, не смог бы на это решиться. Не из-за недостатка силы — её у него было с избытком. А из-за недостатка… чего-то иного. Той самой пустоты, которой в нём не хватало, и которая в Призраке оказалась совершенной. Эрион снова уставился в свой бокал, но уже не видел его. Его мысли уносились в прошлое, к тому роковому моменту в Белом дворце. Когда Бледный Король, величайший из существ, стоял перед рядами безмолвных сосудов, выбирая инструмент для своего последнего, отчаянного плана. Что было бы, если бы в тот миг палец отца указал не на него, высокого и гордого, а на того, другого, маленького и неприметного, стоявшего где-то с краю? Что было бы тогда? Уцелел бы Халлоунест раньше? Избежал бы он, Эрион, позора падения? Сохранила бы Хорнет того, кого считала братом? Он не знал. Он мог лишь догадываться. И эти догадки были горше любого яда, слаще любого шампанского Фарлума. Они были его крестом, и он нёс их молча, как нёс своё увечье и своё новое имя, — как напоминание о том, кем он был, и о том, кем он так и не смог стать. Бурю мыслей и тихого стыда, терзавших двоих беглецов, резко оборвал голос их хозяйки. Королева поднялась с трона с той неестественной, плавной грацией, что присуща лишь существам, чьи суставы скрыты под искусной иллюзией. Она сделала несколько шагов к перилам балкона, встав чуть поодаль от Хорнет и Эриона, и слегка кашлянула в изящно поднесённый кулачок. Как по волшебству, а скорее всего, по чьей-то невидимой команде, мелодичная музыка оборвалась на полной ноте. Гул голосов стих, и сотни глаз — круглых, фасеточных, сияющих — устремились снизу вверх, на свою повелительницу. – Дамы и господа, почтенные гости – её голос, усиленный акустикой зала, мягко, но властно заполнил пространство. Она выдержала короткую, театральную паузу, давая всем полностью сфокусироваться. – Сегодня, в этот замечательный и яркий день, мы собрались здесь не только для того, чтобы усладить слух музыкой, а взор — танцами. Мы собрались, чтобы отпраздновать освобождение от гнёта небож… Пока королева вещала свою отрепетированную речь, к группе на балконе бесшумно приблизилось ещё одно существо. Оно было одето в мешковатые, но чистые белые штаны и плотную шёлковую куртку того же цвета, с глубоким капюшоном, наброшенным на голову. На поясе у него покоилась игла — оружие, почти зеркальное оружию Хорнет, но с характерным изгибом и обмоткой у рукояти, говорящей о частом и умелом использовании. Из-под капюшона светились два больших, круглых белых глаза, полных живого, почти озорного любопытства. Это была Лейс, одна из сильнейших стражей королевы и, что более важно для Хорнет, подруга, найденная в этих странных землях. – Не ожидала-таки увидеть вас здесь, в таких… официальных обстоятельствах – прошептала Лейс, подойдя вплотную. Она дружески хлопнула ладонью по латной кирасе Эриона. Тот вздрогнул и погладил один из своих рогов, что у него служило выражением крайнего неудовольствия. Он определённо недолюбливал бесцеремонную подругу его сестры, но поделать с её появлениями ничего не мог. Лейс лишь тихо хихикнула, наблюдая за его реакцией, а затем перевела сияющий взгляд на Хорнет. – Привет, Лейс – Хорнет ответила чуть более оживлённо, и на её губах дрогнул подобие улыбки, редкой гостьи на её лице. – Как видишь, нас всё-таки уговорили. – Вижу, вижу – Лейс поправила капюшон, её глаза скользнули по праздничному залу и вернулись к подруге. – И что, вы теперь собираетесь… остаться? – Она сделала легкий, неопределённый жест рукой, подразумевая не бал, а всё это королевство, его стены, его законы и его иллюзорную безопасность. Хорнет поняла с полуслова. И внутри неё, только-только начавшей успокаиваться, вновь поднялась буря. Часть её, уставшая, израненная, отчаянно хотела ответить «да». Обрести покой, тихий уголок, где нет вечной угрозы, нет ответственности за целое королевство, нет гнетущей памяти о пустой маске, погружающейся в чёрные воды бездны. Но другая часть, цепкая и холодная — долг, честь, слово, данное самой себе в тот миг, когда она покидала Халлоунест — не позволяла даже думать об этом всерьёз. – Только из-за хорошей выпивки – прохрипел Эрион себе под нос, настолько тихо, что это должно было быть услышано только им, но Лейс стрельнула в него взглядом, полным весёлого понимания. – Я… – Хорнет отвела взгляд, собираясь с мыслями, её пальцы слегка сжали мрамор перил. – Думаю, ненадолго. Нам нужно… отдохнуть. От всего, что произошло здесь. А после… после мы, наверное, отправимся дальше. Есть дела, которые нельзя откладывать. – Ох – Лейс слегка вздохнула, и в её белых глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на разочарование, но она тут же спрятала его под маской беззаботности. – Что ж, ничего не поделаешь. Значит, нужно насладиться моментом, пока он длится! – Она бодро пожала плечами, принимая ответ. В этот момент речь королевы достигла кульминации. –…и потому, прошу, танцуйте, веселитесь, наслаждайтесь жизнью — и всё это в честь наших дорогих героев, чья сила и решимость помогли развеять последние тени! – она обернулась, её единственный рубиновый глаз мягко упал на Хорнет и Эриона. – Прошу вас, подойдите сюда, разделите с нами этот момент. Как солдаты на параде, повинуясь не столько приказу, сколько негласному давлению обстоятельств, они подошли и встали по обе стороны от королевы, ощущая на себе вес сотен взглядов. – Я, Ионна Третья, от лица всех жителей Фарлума – голос королевы зазвучал торжественно и проникновенно – хочу выразить вам нашу глубочайшую благодарность. – Она склонилась в изящном, почтительном поклоне, прижав длинную, тонкую руку к груди, где должно было биться сердце. Вслед за ней, как подкошенные, поклонился весь зал. Жуки, пауки, гибриды — все склонили головы и прижали лапы к сердцам или грудям в едином порыве признательности. Волна почтительного безмолвия накатила на балкон. Эрион подавил новый, нервный смешок, превратив его в короткое хрипение. Ему, существу, рождённому для битвы и проклятому за неудачу, такая показная благодарность была чужда и неловка. Хорнет же ощутила, как по её спине пробежал холодок. Она привыкла к уважению, даже к страху, но эта всеобщая, церемониальная благодарность давила на неё, заставляя чувствовать себя самозванкой на пьедестале, который возвели не ей. – Что ж – королева выпрямилась, и в её голосе вновь появились лёгкие, праздничные нотки. – А теперь, не будем терять драгоценного времени! Пусть музыка звучит вновь! И музыка заиграла. Но теперь, после этой публичной благодарности, после поклонов сотен существ, она звучала для Хорнет и Эриона уже по-другому. Она была не просто фоном для красивого сна, а звуковым сопровождением к их новой, неудобной роли — роли почётных гостей, героев-беглецов, застрявших между прошлым, которое они не могут забыть, и будущим, в которое они боятся шагнуть.

---

В центре лагеря предавших богомолов. Тишина, тяжёлая и звонкая, повисла над каменным амфитеатром, нарушаемая лишь прерывистым, хриплым свистом, вырывавшимся из-под разбитой маски. Он стоял. Один. Вокруг него, в хаотичных, немых позах, лежали десятки тел. Зелёная, вязкая кровь отвратительным лаком покрывала камни, его плащ, его маску. Воздух был густым от её металлического запаха и запаха смерти. Сам он был изрезан, иссечён, его хитиновый панцирь покрыла паутина глубоких царапин и вмятин. Кончик острого правого рога отсутствовал,а узоры от шелка то светились ярко красным,то мутнели. Рука, сжимавшая Гвоздь — единственную точку опоры в этом кошмаре, — предательски дрожала от перенапряжения, от усталости, проникающей глубже костей. Но глаза... Глаза, горящие в прорезях маски, не знали усталости. Они пылали. Алым, тлеющим огнём чистой, неразбавленной ярости. Это был немой крик, выжженный в самой тьме его существа. Перед ним высилось нечто. Существо метра четыре в высоту, чудовищный гибрид, в котором угадывались черты богомола, червя и чего-то невыразимо отвратительного. Его хитиновые пластины росли криво, сливаясь с бледной, пульсирующей плотью. Из разверстой пасти, усеянной рядами кривых зубов, вырывался непрерывный, низкий, ужасающий рёв — звук голода, боли и слепой ненависти. Вторая его клешня, могучая и раздвоенная, отсутствовала — отсеченная Гвоздём ранее и валявшаяся где-то позади в луже зелени. Оставшаяся единственная клешня судорожно сжималась и разжималась. И это чудовище, под взглядом пылающих алых глаз... отступило. Сделало один неуверенный, тяжёлый шаг назад. Весь его животный, искажённый разум, вся инстинктивная суть вопила об одном: перед ним стоял не добыча. Не противник. Перед ним стоял Монстр. Истинный, беспримесный, рождённый не мутацией, а волей и гневом. – Ну же! – голос Призрака был срывшимся, хриплым рёвом, но в нём звучала ледяная, вызывающая насмешка. Он сделал шаг вперёд, его окровавленная ступня с шумом прилипла к полу и отлипла. – Сражайся! Съешь меня, если посмеешь! Он рванул вперёд, не дожидаясь ответа. На пути встало два богомола. Два взмаха — быстрых, точных, почти небрежных. Их тела рухнули, не успев издать звука. Оттолкнувшись от земли, он взмыл вверх, Гвоздь, сверкающий багровым отблеском, был занесён для сокрушительного удара по голове твари. Но в этот миг в его бок, сбоку, вонзилось нечто маленькое и стремительное. Один, два, три удара — пауки-скакуны, выпущенные из открытых клеток другими богомолами, точно живые снаряды, протаранили его ослабленную защиту. Призрак ахнул, и этот звук был поломкой. Инерция полёта пропала. Он рухнул на камни, и прежде чем он смог подняться, на него набросилась серая волна из когтей, зубов и слепой ярости. Они не сражались — они рвали, царапали, глумились, заглушая его своим числом, своей ненавистью. Глаза мутнеют. Свет биолюминесцентных мхов поплыл, расплылся в зелёных и кровавых пятнах. Он так и умрёт здесь? Он закрыл глаза. Темнота была прохладной и зовущей. Боль отступила, превратившись в далёкий гул. Он почувствовал, как чьи-то сильные, грубые клешни обхватили его, подняли в воздух, а затем со всей мочи швырнули. Удар о скалу отозвался в нём глухим эхом, но не болью — лишь окончательной усталостью. Он повис, вмурованный в трещину камня своим же телом, его Гвоздь, словно приросший к руке, всё ещё торчал в сжатой длани. Существо завыло триумфально. Оно приблизилось, подняв свою единственную, массивную клешню. Сейчас. Сейчас оно раздавит эту последнюю искру сопротивления, вобьёт его в камень, сотрёт того, кто внушил ему первобытный страх. И в тот миг, когда клешня понеслась вниз с силой, способной раскрошить скалу, пространство вокруг Призрака ожило. Тончайшие, невероятно прочные нити белого шёлка, меткие и быстрые, как мысли, опутали его со звонким свистом. Они сжались — и прежде чем клешня достигла цели, тело Призрака было вырвано из каменных объятий и рвануло вверх, к потолку пещеры. Чудовище взревело, ударив клешнём в пустоту, оставив в скале глубокую трещину. Его единственный глаз, полный бешенства, устремился наверх. Там, на узком уступе, стояла Рея. Её поза была напряжённой, сосредоточенной, а на лице не было и следа привычной веселости — лишь холодная концентрация. Несколькими резкими движениями она втянула беспомощное тело Призрака на уступ. Рядом с ней, готовые к бою, стояли несколько богомолиц её клана с копьями наперевес, их взгляды полны ненависти к тому, что творилось внизу. Без лишних слов, лишь обменявшись красноречивыми взглядами, они схватили Призрака и мгновенно скрылись в тёмном проходе, ведущем вглубь скалы. Внизу воцарилась тишина, тут же взорвавшаяся новым, оглушительным рёвом. – ГРРХ-ХААААА! Рев чудовища, полный ярости, разочарования и неутолённого голода, потряс пещеру. Ему вторили сотни других голосов — хриплых, диких, обещающих. Они найдут его. Они выроют из-под земли. И когда найдут — сожрут. До последней искры. До последнего обломка маски.

----

Троны.

Запятнанные呪い.

...αἰσχύνη... [следы разрыва]... οὐ φέρω...

Такого срама душа не вмещает!

И вина твоя赦される.

...ἔρανος... [стёртый символ]... στυγνός...

Пусть呪い сея просачивается в самое нутро твоё, в душу.

И был я заточен.

鎖 в сем пустом царстве 闇.

Нет тела.

Нет感覚.

Нет чувств.

...σκιά... [пятно крови]... κενόν...

Я пребывал в地獄, взирая на 楽園.

Но я— здесь. Я есмь.

Ясуществую.

Я был 影, а ты — 光.

...ἀντίδικος... [трещина]... μῖσος...

И憎しみ во мне проросла.

И взошла.

И поныне не угасла.

Скрижаль III

---

«Эр» — как отголосок "air" (воздух, пустота) «-ион» — намёк на древность, как в мифических именах.