Глава 9. На что способно твое сердце?

----

Всевидящий глаз Матери Шёлка медленно, неумолимо сместился, будто сама ткань реальности позволила ему это. Он остановился на Хорнет и Эрионе, изучая их без спешки, с холодным, анатомическим интересом. Взгляд скользнул по сколам доспехов, по засохшей крови в трещинах панцирей, по их позам — выпрямленным, но предательски дрожащим от усталости и боли. — И… — её голос стал ниже, тише, но от этого лишь опаснее, словно шёлковая нить, затянутая вокруг горла, — порождение того… червя. Хорнет отступила на два шага назад. Её ноги подогнулись. В нескольких метрах от неё, неподвижно раскинувшись на холодном камне, лежала Лейс — один из канатов Матери отбросил её когда кокон лопнул. Сердце Хорнет сжалось, но прежде чем страх успел перерасти в панику, перед ней шагнул Эрион. Он встал между ней и глазом, словно инстинктивно понимая свою роль. Его спина была прямой, как щит. Давление ауры Матери давило на разум, заставляя мысли путаться, дыхание — сбиваться. Превозмогая это, Эрион медленно поднял меч, направив остриё точно в центр всевидящего ока. — Интересно… — протянула она. — Я чувствую в тебе остатки лучезарности… — пауза была удушающей, почти физической. — Значит, ты её сосуд? Рыцарь молчал. Не потому, что искал ответ — его просто не существовало в форме слов. Горло сдавило, язык будто налился свинцом. Он мог лишь стоять. — В любом случае, — равнодушно продолжила Мать, — это вам не поможет. Пауза. — Прочь, смертные. Она подняла одну из своих изящных, длинных рук. Движение было плавным, неторопливым, лишённым какого-либо намёка на напряжение. Простой, почти небрежный взмах, будто она смахивала пылинку со своего платья. пространство перед её ладонью взорвалось. Воздух не просто сжался — он сломался, породив ударную волну, видимую невооружённым глазом искажённую полосу, которая помчалась вперёд с тишиной, более оглушающей, чем любой грохот. Инстинкт Эриона сработал раньше мысли. Он вонзил клинок в пол перед собой, вложив в него не только остатки своей души, но и последние крохи собственного «я», своей воли к существованию. Из клинка вырвался и растянулся в полупрозрачный, мерцающий белым светом треугольный щит. Атака матери достиг щита. И ничего не произошло. Не было столкновения, не было борьбы сил. Щит из чистой воли и души просто... перестал иметь значение. Как рисунок мелом, смытый мощным потоком воды. Воздушная атака прошла сквозь него, даже не замедлившись, и ударила в Эриона и прикрытую им Хорнет. Это не был удар в привычном смысле. Их не отбросило с силой. Их стёрли с того места, где они стояли, и мгновенно, со звуком ломающихся костей и рвущегося хитина, проявили вновь, впечатанными в массивную каменную колонну в десяти метрах позади. Камень подался, образовав две мокрые от зелёной и чёрной жидкости вмятины. Они застыли в этой неестественной позе, сознание удерживалось лишь тончайшей нитью. Мрачное Дитя, наблюдая за этим, уже двигалось. Его инстинкты, отточенные в бесконечном Танце Гримма, кричали об опасности уровня хозяина. Оно не стало блокировать. Оно исчезло, совершив мгновенный, почти телепортационный прыжок вверх, к сводам зала, рассчитывая уйти из зоны поражения. Расчёт был безупречным. И абсолютно бесполезным. Один из бесчисленных канатов сырого, живого шёлка, всё ещё свисавших со стен и потолка, будто заранее предугадав эту траекторию, дёрнулся. Не с силой, а с неотвратимой точностью. Он не целился — он просто оказался там, где должно было появиться тело Мрачного Дитя. Удар пришёлся точно в солнечное сплетение. Звука почти не было — лишь глухой, влажный хлопок, когда весь воздух разом покинул лёгкие существа. Его алые глаза на миг расширились от чистого, необработанного сознанием шока. Гордый архидемон, наследник кошмара, был остановлен одним точным, невозмутимым движением, как назойливая муха. Рот Мрачного Дитя беззвучно раскрылся в немом крике, прежде чем оно, потеряв всю свою грацию и скорость, камнем рухнуло на пол, скрючившись вокруг пронзившей его путы. В наступившей тишине, густой и тяжёлой, Матерь Шёлка медленно опустила руку. Её рубиновый глаз обвёл зал: Эрион и Хорнет, вмёрзшие в камень; Мрачное Дитя, задыхающееся на полу; Лейс, бесчувственная рядом. – Как предсказуемо, – прозвучал её голос, полный бездонной, вечной скуки. Матерь Шёлка смотрела на них своим единственным глазом. В этом взгляде не было ни злобы, ни торжества. Лишь абсолютная, вселенская безразличность. Она наблюдала, как копошатся букашки у её ног, уже зная, что одной капли её воли хватит, чтобы стереть их в пыль. – Ч-чёрт, – хрипло выругался Эрион, с нечеловеческим усилием отрывая спину от разбитой колонны. Кровь — тёмная, почти чёрная — сочилась из новой трещины на его маске. Он повернул голову к Хорнет, которая, стиснув зубы, тоже пыталась подняться, её руки предательски дрожали. – Ты... в порядке? Хорнет лишь едва, почти незаметно кивнула, не в силах выговорить слово. Её взгляд, полный ужаса и ярости, был прикован к Матери. Эрион последовал за её взглядом, и в его осознании, холодном и ясном, как лезвие, сложилась единственно возможная картина. Выйти живыми отсюда было невозможно. Но, возможно, умереть мог лишь один – Хорнет, – его голос стал низким, спокойным и невероятно серьёзным, отрезая любые возражения. – Как только она отвлечётся... беги. Не оглядывайся. Глаза Хорнет расширились. Не от страха теперь, а от немого отрицания. Её горло сжалось. – Нет! Я не... не сбегу! – она выкрикнула, наконец вставая во весь рост, её ноги пошатывались. – Не без тебя! Эрион медленно повернулся к ней. За потрескавшейся маской его выражение было нечитаемым, но в наклоне головы, в том, как он держал своё изуродованное тело, сквозила бесконечная, тихая печаль. – Не глупи. Ты и на ногах-то еле стоишь. Ты сейчас не в состоянии сражаться, сестра. – Так и ты тоже! – её голос сорвался. – Твоя душа... я вижу.. Он склонил голову ещё ниже. Грусть и печаль в этой позе были красноречивее любых слов. Но когда он заговорил снова, в его тоне была только решимость. – Но её... её хватит, чтобы задержать. Хотя бы на миг. – Его взгляд упал на клинок, валявшийся в пыли. Он сделал шаг, наклонился, и его единственная рука обхватила рукоять. Знакомый вес, последнее утешение. Он повернулся к Хорнет в последний раз. – Если... представится возможность... я последую за тобой. Обещаю. Хорнет сузила глаза, пытаясь сдержать наплывающие эмоции. Но по белоснежной поверхности её маски, смешиваясь с пылью и кровью, медленно скатилась первая, предательская слеза. Матерь Шёлка наблюдала за этой сценой, и из её уст прозвучал ядовитый, мелодичный смешок, похожий на перезвон разбитых стёкол. – Боже мой... Как трогательно. Наивная преданность обречённых. Эрион не ответил. Он лишь взмахнул клинком, рассекая воздух со свистом, и принял низкую, собранную стойку, согнув колени в полуприседе. Его взгляд на мгновение встретился с горящими алыми глазами Мрачного Дитя, приходящего в себя на полу. Между ними промелькнуло нечто — не союз, а взаимное понимание обречённости. Дитя едва заметно кивнуло. Эрион рванул с места. Это не был прежний, сокрушительный бросок Полого Рыцаря. Это был последний, отчаянный рывок покалеченного тела, движимого лишь волей. Он нёсся к Матери, игнорируя боль, игнорируя тяжесть, оставляя на полу кровавые следы ступней. Матерь Шёлка недвижно наблюдала за его приближением. Лишь её пальцы слегка шевельнулись. Из теней у её ног, со стен, из самого воздуха выстрелили десятки толстых, блестящих канатов шёлка — не хаотично, а с безжизненной, математической точностью, перекрывая все возможные пути. Эрион, не сбавляя скорости, вплетался в этот смертельный танец. Он уворачивался, приседал, перекатывался, его клинок с глухим стуком отбивал несколько прядей, которые невозможно было избежать. И в этот миг со стороны, используя канат как платформу, в движение пришло Мрачное Дитя. Оно запрыгнуло на один из отбитых, дрожащих канатов, оттолкнулось от него с немыслимой силой и, закрутившись в воздухе, снова превратилось в тот самый алый, сокрушительный смерч, на этот раз пикируя на Матерь сверху. Эрион, не останавливаясь, взмахнул клинком, высвобождая крохи магии, что оставались в нём. сгусток сконцентрированного, холодного белого света рванул из его лезвия, целясь прямо в ноги Матери. Два отчаянных удара, снизу и сверху, сошлись на ней в одно мгновение. Матерь Шёлка лишь подняла ладонь, обращённую к пикирующему алому буру. Смерч, способный дробить камень, врезался в её открытую руку. Раздался оглушительный грохот, от которого задрожали стены. Но её рука даже не дрогнула. Она не отклонилась ни на миллиметр. Казалось, она не почувствовала ничего, кроме лёгкого давления. Сгусток белой магии Эриона ударил ей в металлическую ногу, оставив лишь небольшое, дымящееся пятно, которое тут же исчезло. – Жалкие... – она начала, и её голос был полон искренней, почти скучающей усмешки. Но не закончила. Её рука, остановившая бур, мягко, но неотвратимо развернулась и оттолкнула. Мрачное Дитя, всё ещё вращающееся, было отброшено в сторону с такой силой, что, описав дугу, с глухим ударом врезалось в дальнюю стену и застыло там, впечатанное в камень. Эрион в этот миг был уже рядом. Он занёс клинок для удара. Он не успел его нанести. Матерь Шёлка, даже не глядя на него, сделала лёгкое, почти небрежное движение ногой, похожее на движение балерины. Удар пришёлся в грудь. Не с треском, а с глухим, утробным звуком ломающегося хитина и рёбер. Эрион почувствовал, как воздух и сознание разом покидают его тело. Он отлетел назад, но ещё в полёте, сквозь нарастающую темноту в глазах, собрал последние, тлеющие искры своей души. Перед его падающим телом вспыхнул и материализовался огромный, сияющий белый меч — последнее воплощение его воли, его клятвы, его долга. Он помчался к Матери. Та, наконец, склонила голову, разглядывая летящее на неё творение. – Магия... того червя, – произнесла она с таким глубоким, всепоглощающим отвращением и пренебрежением, что казалось, эти слова сами по себе оскверняли магию. Она не стала блокировать. Она просто отмахнулась ладонью, как от назойливой мошкары. Сияющий меч, последняя надежда Эриона, коснулся её ладони и рассыпался на мириады бессильных светящихся пылинок, которые угасли, не долетев до пола. Эрион рухнул на землю возле стены, больше не двигаясь. Только слабое, прерывистое свечение в трещинах его маски говорило, что искра ещё тлеет. Матерь Шёлка на мгновение задумалась, её рубиновый глаз остановился на его неподвижной форме. Затем она медленно подняла руку. Из пространства за её спиной, будто из невидимой раны в реальности, выполз ещё один канат шёлка, тоньше и темнее предыдущих. Он нацелился, как копьё. И ударил.

БУХ!

Звук был чудовищным, низким и влажным. Эриона ударил канат. Его с ещё большей силой впечатало в стену, Камень вокруг его тела треснул, образовав паутину разломов. Он повис там, беспомощный, словно жуткое украшение, последние проблески света в его маске померкли до едва уловимого, агонизирующего мерцания. Хорнет, наблюдающая за этой короткой, жестокой и унизительной расправой, стояла неподвижно. Не от шока. Её тело буквально отказывалось слушаться. Каждая мышца, каждый нерв кричали от перегрузки, от ужаса, от беспомощной ярости. Сил хватало только на то, чтобы стоять, не падая в бездну беспамятства, и смотреть, как убивают её брата. Слезы, горячие и солёные, текли по её маске безостановочно, оставляя чистые дорожки на запылённой белизне. Она была свидетельницей. И это было невыносимее любой раны.

---

Хорнет стояла, не в силах пошевельнуться. По белой, теперь покрытой пылью и трещинами маске, безостановочно катились слёзы, оставляя на ней чистые, блестящие дорожки. Они были не просто от боли или страха. Они были от осознания. Она наконец-то, после стольких лет разлуки и непонимания, вновь обрела своего брата. Не идеального воина, не неудачливого сосуда, а Эриона. И в эти короткие, украденные у судьбы месяцы скитаний, она вновь почувствовала счастье — острое, хрупкое и настоящее. В её сознании, словно перед гибелью, пронеслись обрывки этих мгновений. Эрион с беззаботным, почти детским хриплым смехом прыгал по огромным, плавающим кувшинкам на одном из серых озёр Фарлума. С каждым его приземлением гибкий стебель гнулся, погружая лист в тёмную воду, а он с упоением терял равновесие. – Ну, Эрион! Хватит дурачиться, мы не для этого сюда пришли! – кричала она с берега, но в её голосе не было раздражения, только сдерживаемый смех. Она наблюдала за ним, и на миг забывала о грузе прошлого. – Бэ-бэ! – дразнил он её, подпрыгнул особенно высоко и плюхнулся на самую большую кувшинку. Та не выдержала. С комичным всплеском он исчез под водой, чтобы через секунду всплыть, водрузив на свою рогатую маску, как корону, перевёрнутый, искалеченный лист. Хорнет не сдержалась. Звонкий, чистый смех, который она давно не слышала от себя, вырвался наружу. Она схватилась за живот, чувствуя, как давно забытые мышцы сводит от смеха. Эрион, сначала нахмурившись и сдувая с маски капли, увидел её лицо – и его собственный, низкий, раскатистый хохот присоединился к её, наполнив мрачный пейзаж несвойственным ему светом. Почему? Как так вышло? Мысли бились, как пойманные мухи. Если бы я тогда передумала... если бы не повела нас сюда, в самое сердце чужого кошмара... Нет... Её взгляд, полный слёз и ненависти, поднялся и встретился с холодным, безразличным рубиновым оком Матери Шёлка. Будь у меня такая же сила, как у неё... всё было бы иначе. В самой глубине её души, там, где копилась усталость от вечных поражений, боль от потерь и ярость от беспомощности, что-то тронулось. Тёмное, липкое, запретное. Зависть. Была бы у меня её сила... я бы спасла не только Халлоунест. Я бы спасла всех. И отца от его безумного плана, и мать от забвения, и брата от падения, и того, маленького, от жертвы. Я бы вырвала корни всех страданий. Зависть. Я завидую. Боже, как я завидую этой... этой тушке, этому сгустку ненависти, который может просто быть настолько сильным, что реальность склоняется перед ней. Я хочу эту силу. Не для власти. Для спасения. Но разве это меняет суть? Матерь Шёлка, наблюдающая за ней, слегка склонила голову. В её вечном безразличии промелькнула искорка подлинного, живого удивления. А в глубине тёмных, затуманенных слезами глаз Хорнет вспыхнули две крошечные, но невероятно яркие точки фиолетового света. Они горели, как далёкие, ядовитые звёзды. зависть. Шёлковая нить, всегда бывшая её продолжением, её инструментом и защитой, вдруг вырвалась из-под контроля. Она закружилась вокруг Хорнет не по её воле, а подчиняясь этому новому, бурлящему внутри чувству. Пряди сплетались сами собой, образуя вокруг неё полупрозрачный, мерцающий лиловым отсветом кокон. Внутри кокона тело Хорнет затрещало. Не болезненно, но с тревожащей, необратимой неизбежностью. Её силуэт начал вытягиваться, становиться выше, стройнее, старше. Рога на её маске пошли трещинами и начали медленно расти, изгибаясь в более острые, угрожающие формы, устремляясь вверх, будто жаждая проткнуть само небо. Кокон лопнул с тихим, шелковистым хрустом. И предстала не Хорнет, какой её знали. Это была Хорнет, достигшая того потенциального предела, до которого могла бы дойти, проживи она века в гневе и стремлении к абсолютной мощи. Она была выше, её осанка излучала не прежнюю боевую собранность, а холодную, безжалостную царственность. В её глазах, теперь широко открытых, по-прежнему пылали те две фиолетовые звезды-точки, освещая её маску изнутри жутковатым светом. И от неё исходила аура — плотная, тяжёлая, вибрирующая той самой запретной завистью, превращённой в топливо. – Зависть? – голос Матери Шёлка прозвучал заинтересованно, почти научно. – Каким любопытным, примитивным образом... – Она не закончила. Её единственный глаз тут же переместился в другой угол зала. Там, в груде обломков, где должно было лежать тело Мрачного Дитя, никого не было. Оно стояло поодаль. Неподвижно. Смотрело прямо на неё. Его плащ не колыхался. А главное — его глаза. Ярко-алые, бешеные глаза погасли. Теперь в прорезях маски горел тёмно-синий, глубокий, как омут на дне самой чёрной ночи, свет. Печаль. Оно было совершенно одиноко со дня гибели своего хозяина. Сначала это было существо, рождённое для обмана и ритуала, не доверявшее никому, следовавшее за Призраком лишь как тень, жаждущая вырасти, стать больше, чем просто летучей мышью. Но путь, полный бесчисленных битв, пройденный плечом к плечу, изменил всё. Он поклялся ему верностью не из страха, а из признания. Он помнил. Помнил тот бой в Садах Королевы, против искажённого Лорда Богомолов, когда его маленькое, истощённое тело дрогнуло. И тогда перед ним возникла тёмная спина. Призрак, не раздумывая, закрыл его собой от сокрушительного удара гигантской клешни. Те бездонные, пустые чёрные глаза, не выражавшие ни боли, ни страха, в тот миг встретились с его взглядом. И в них был вопрос. «ты в порядке?» А потом, у порога Чёрного Храма, когда казалось, впереди ждёт лишь ещё одна, финальная битва, Призрак обернулся. К нему. Мрачное Дитя наклонило голову: «Кхьяя?» Оно не могло говорить, как и он. Его хозяин смотрел на него молча, пристально, а затем сделал отчётливый, недвусмысленный жест рукой — «Уходи.». но он не ушел и следовал за ним до тех пор пока не наткнулся на внезапно возникший барьер — золотую, восьмиконечную звезду, преградившую путь. Заложенную им. А потом оно узнало, что той битвы он не пережил. ПЕЧАЛЬ. Вселенская, тихая, всепоглощающая печаль накрыла Мрачное Дитя с головой. Оно видело, как Хорнет уходила в Бездну с его маской и возвращалась без неё. Видело пустоту в её глазах. И теперь эта печаль, холодная и тяжёлая, как свинец, кристаллизовалась внутри. Превратилась в силу. Не яростную, а неумолимую. Силу вечной потери.

---

Хорнет медленно, с новой, мерной грацией подняла свою иглу. Лезвие блеснуло, отражая фиолетовое сияние её глаз. Её взгляд скользнул к неподвижному, вмёрзшему в стену брату. Её пальцы сжались в тугой кулак, и костяшки побелели. Мрачное Дитя бесшумно прокрутило свои серпы, и лезвия с тихим шепотом рассекли воздух. Его поза была не агрессивной, а скорбной. Лицо было печальным маской вечной утраты. Матерь Шёлка смотрела на них — на дитя зависти и дитя печали. Её смех на этот раз был иным. Не ядовитым, а... заинтригованным. Глубоким, переливчатым. – Боже мой... – прошептала она, и в её голосе звучало искреннее, почти восхищённое изумление. – Я... удивлена. Не думала, что ваши маленькие, жалкие сердца способны порождать нечто настолько... скверное и сильное одновременно. – Она сделала лёгкий, изящный жест, будто приглашая их. – Что ж. Думаю, теперь будет... гораздо веселее. Покажите, на что способны ваши новые, уродливые чувства.