Глава 6. Время пировать после работы.

Генрих. В те годы почти все верили... Я же верил не из фанатизма, а от усталости. Из жажды, чтобы хаос наконец обрёл форму, а прошлое перестало тянуть за ноги. После Первой мировой Германия слишком долго оставалась страной побеждённых . Нас называли виновными, заставляли платить, учили каяться. Я рос под разговоры о репарациях и голодных зимах, видя, как страну терзают победители, словно стервятники, — не давая поднять голову. Отец умер в самом конце войны. Я не помнил его лица, но знал: он ушёл вместе с поражением, и эта тень навсегда поселилась в нашем доме. Старший брат в юности брался за любой труд; на одной из строек он сорвал плечо и так и не вылечил его до конца. Мать после смерти отца мыла лестницы, стирала и убирала в чужих квартирах. Иногда она возвращалась затемно — с красными руками и потухшим взглядом. Я видел всё это... Поэтому, когда заговорили о том, что Германии пора подняться, я не сомневался. Пришло время взять своё. Время пировать после слишком долгого голода . Осень выдалась напряжённой и деловой. Город жил строго по часам. Работы становилось всё больше. После приказов о проверках и депортациях служба изменилась: мы больше не просто патрулировали — мы сверяли списки, адреса, фамилии. Бумаги множились, точно палая листва под ногами. Иногда казалось, что город методично очищают от лишнего — от всего, что нам вредило. Мы шли по Митте уже в сумерках. Камни под ногами поблёскивали от влаги, сапоги мерно шлёпали по мостовой. В окнах зажигался свет — скупо, не везде, будто люди экономили его. — Заметили, как в некоторых кварталах стало тише? — спросил Кристофер. — Потому что еврейские семьи вывезли, — спокойно отозвался Стюард. — Целыми домами. — И порядок сразу чувствуется, — добавил один из офицеров, совершавших с нами обход. — Город дышит свободнее. Евреи — это вши; они разносят тиф . Я медленно кивнул. — Порядок требует пространства, — сказал я. — Берлин слишком долго задыхался в тесноте. У нас в доме опять уголь считают... — А что ты хотел, — отрезал Стюард. — Уголь сейчас идет куда надо. Фронт важнее. — Я понимаю, — я пожал плечами. — Просто у брата болит плечо. Когда промерзает, он даже спать не может. Надо бы купить ему тёплый плед... Мы на секунду остановились у подъезда. — В этом доме раньше жила семья портных, — я посмотрел на тёмную дверь. — Евреи. Хорошо жили. Слова прозвучали буднично, как продолжение разговора о пледе и домашнем тепле. Будто это было удачное совпадение — говорить о вещах, которые согревают, и смотреть на место, откуда жизнь уже ушла. — Жили, — отрезал Стюард. — Теперь здесь будет немецкая семья. Может, с детьми. — И правильно, — Кристофер поправил фуражку. — В городе должно быть ясно, кто здесь хозяин!

***

В пятницу вечером мы зашли в бар на Фридрихштрассе. Раньше он принадлежал евреям — об этом знали все. Теперь у заведения сменились название, хозяин и вывеска. Прошлое здесь не обсуждали. Внутри было тепло, дымно и шумно: деревянные столы, тяжёлые кружки, запах дешёвого пива и табака. Мы сели на привычное место. Перед первым глотком Стюард поднял кружку: — За фюрера! — За Германию! — подхватил Кристофер. — За победу, — добавили остальные. Мы выпили. Первый бокал всегда оставался почти торжественным. Мужчины сидели прямо, говорили размеренно, словно всё ещё находились в строю. — Всё-таки чувствуется, как страна меняется, — заметил кто-то. — Главное, что мы больше не унижены, — сказал Стюард. — Теперь нас уважают. — Боятся, — ухмыльнулся Кристофер. Шестой бокал изменил всё. Голоса стали громкими, движения — развязными. Кто-то слишком жадно разглядывал официантку, шутки становились грубее, тяжелее, их будто вытаскивали из самых грязных ящиков памяти. — Видел сегодня одну возле бара, — Кристофер наклонился вперёд, понизив голос. — С такой и грех не согрешить! — Главное, чтобы не спорила, — хохотнул другой. — Я устал от разговоров. Хочется сразу к делу. Смех прокатился по столу. — А ты, Альт? — повернулись ко мне. — У тебя вообще женщина была? Или ты у нас святой? — Мне хватает работы, — коротко бросил я. — Тебя что, бумаги ублажают? — Стюард ухмыльнулся, подмигивая официантке. — Просто он деревянный, — коллеги загоготали. — Женщина бы тебя размягчила, Генрих. Смех стал липким. Чем больше они пили, тем стремительнее теряли сдержанность. Разговоры скатывались в подробности, в хвастовство силой. Я не участвовал. Это было не для меня. И именно в этот момент совершенно некстати всплыло лицо — спокойное, насмешливое, с тёплым взглядом и запахом жасмина. Образ не из этого места и не из этого разговора. Я резко тряхнул головой, стряхивая наваждение, и отодвинул кружку. Глупость. Хватит пить... пора домой. Когда кто-то предложил «найти компанию», я поднялся. — Я ухожу. — Ты неисправим, Генрих, — засмеялся Кристофер. — Когда-нибудь пожалеешь. — Возможно, — ответил я. На улице было холодно и ясно. Силуэты отражались в мокрой мостовой, и Берлин казался цельным, уверенным в себе. Я шёл один, и мне было спокойно. Надо будет зайти к соседке и попросить её связать плед.