Глава 7. Ресторан.

Гульгозел. Коридоры университета гудели, как улей, который забыли предупредить о войне. Студенты носились с папками, листы чертежей торчали из-под мышек, кто-то повторял формулы прямо на лестнице. В аудиториях было холодно, но никто не жаловался. Жалобы в то время звучали неприлично. Иногда в толпе мелькала форма. Иногда кто-то исчезал на неделю, а потом возвращался молчаливее прежнего. Осень сжимала город, и вместе с ней сжимались сроки, дедлайны, нервы. Мы жили между зачётами и сводками новостей. И вот, посреди этого гула, Ханна схватила меня за руки так резко, будто спасала с тонущего корабля. — Мы сдали. Мы действительно сдали! — Сдали, — подтвердила Клара слова Ханны, поправляя папку с чертежами так аккуратно, будто проект ещё могли отобрать обратно. — И, если судить по выражению профессора, без катастрофы. — Без катастрофы? — Ханна фыркнула. — Это успех! В честь этого я приглашаю вас на свой день рождения. Сегодня. В кафе на набережной. Никаких отказов. — У тебя день рождения через неделю, — заметила я, закатывая глаза. — Значит, будет репетиция, — отрезала она и рассмеялась слишком громко. — Девочки, нам нужен отдых. Мы последние несколько недель только и делали, что учились… Клара посмотрела на нас поверх очков: — Мы пойдём. Вечер вне университета не повредит. — Видишь? Даже профессорская дочь за веселье, — Ханна победно подняла большой палец. — Я за компанию, — сухо ответила Клара. — А у этого вечера она есть. Повод, место, время. — И торт, — добавила я. — И торт, — согласилась она.

***

Берлинская осень не спрашивала, готовы ли мы к ней. Она просто входила в окна тонким воздухом, пахнущим дымом и мокрыми листьями. Когда я вернулась домой в комнате было тихо и прохладно. Я аккуратно сняла университетское платье и повесила его на спинку стула. На столе лежала расчёска, маленькое зеркальце и флакон одеколона, который мать отправила мне из Стамбула. Восточный аромат — лёгкий, с намёком на жасмин и что-то тёплое, как нагретый камень… Я умылась холодной водой, чтобы щёки стали чуть румянее. Провела по лицу каплей розовой воды, осторожно, чтобы запах не был слишком заметным. Подвела глаза тонкой линией кохля — почти незаметно, только чтобы взгляд казался глубже. Волосы собрала и затем распустила снова, решив оставить их мягкими волнами, но без излишней свободы. В шкафу висело всего три праздничных платья. Я выбрала тёмно-зелёное, простое, с закрытым воротом и аккуратными рукавами. Оно подчёркивало талию и смотрелось скромно, но со вкусом. Поверх — пальто. Перчатки. Шарф. Я посмотрела на себя в зеркало. Не слишком ярко. Не слишком скромно. Достаточно, чтобы выглядеть нарядно, но не затмевать именинницу. — Если уж праздновать репетицию дня рождения, — тихо сказала я своему отражению, — то достойно! Я погасила свет и вышла в осенний вечер, где воздух уже начинал покусывать кожу, словно проверяя на прочность. Берлин жил странной двойной жизнью. Где-то гремели поезда с солдатами. Где-то звучала музыка в ресторанах, но пускали туда, только избранных, к счастью, Ханна имела доступ в такие места. Люди учились смеяться, не отменяя тревоги. И мы собирались присоединиться к этому хрупкому упрямству.

***

У входа пахло жареным мясом, табаком и мокрой шерстью пальто. Дверь то и дело открывалась, впуская вместе с холодом обрывки разговоров и осенний ветер. — Вот мы и здесь! — выдохнула Ханна так, словно добралась до края света. Внутри было людно. За одним столом сидели офицеры, сдержанные и прямые, их смех звучал громче, чем следовало, будто они нарочно перекрывали тишину мыслей. За другим — служащие с усталыми лицами. Чуть дальше — студенты, такие же, как мы, с покрасневшими от холода руками и облегчением в глазах. Музыка играла негромко. Пианист касался клавиш осторожно, словно проверял, не сломается ли мир от лишнего аккорда. Праздник здесь был особенным. Как будто каждый гость говорил себе: «Сегодня я буду смеяться. Несмотря ни на что». Нас провели к столику у окна. Стекло было слегка запотевшим, и за ним виднелась тёмная аллея. — За нас! — сказала Ханна, как только мы сели, стягивая перчатки. — За выживший проект и мою преждевременную старость. — Тебе двадцать, — напомнила я, усмехнувшись. — В нынешних условиях это уже солидный возраст, — серьёзно ответила она, а потом рассмеялась. Клара аккуратно расправила салфетку: — Главное — не обсуждать политику и профессоров. Иначе я уйду. — Тогда остаётся только еда и веселье, а ещё мужчины, — сказала я, заставляя девочек рассмеяться. Официант принёс нам простое, но щедрое меню. Тушёная говядина с картофелем, чёрный хлеб, немного квашеной капусты. На десерт обещали яблочный пирог. — Это роскошь после мучительной недели, — тихо сказала Ханна, глядя на тарелку так, будто перед ней стояло золото. Мы начали есть. Сначала сдержанно, но потом быстрее. Наш смех стал живее. Вино разлилось по бокалам тонким рубиновым светом. — За то, что мы всё ещё здесь, — произнесла Клара и подняла бокал. — И за то, что будем здесь завтра, — добавила я. — И за то, что я всё-таки праздную день рождения раньше времени, — вставила Ханна. Мы чокнулись. Вокруг кто-то смеялся, кто-то тихо спорил, кто-то танцевал между столами под мелодию, которая казалась слишком лёгкой для этого года. И на мгновение война отступила на шаг. Не исчезла. Но позволила нам притвориться, что мы просто три девушки в тёплом ресторане, а не участницы эпохи, которая всё время требует доказательств серьёзности. Я почувствовала, как щеки слегка горят от вина и тепла. Мы смеялись и, возможно, наш смех звучал громче, чем следовало. Ханна, которая выпила больше всех нас, наклонилась ко мне через стол: — Нет, ты обязана рассказать… как у вас празднуют дни рождения? — В Турции? — я улыбнулась. — Там день рождения — это не просто торт. — Уже нравится, — сказала Клара и отложила вилку. Я отпила немного вина, разбавленного водой, и начала, не замечая, как увлекаюсь рассказом: — Если семья большая, дом наполняется голосами ещё до полудня. Тётушки спорят на кухне, кто пересолил, дети бегают по лестнице, а мужчины делают вид, что не вмешиваются, но всё равно дают советы. Вечером зажигают свечи, и даже если стол скромный, он кажется богатым, потому что за ним собираются все… На праздниках часто подают баклаву или другие сладости, приговаривая: «Tatlı yiyelim, tatlı konuşalım» — Что это значит? — спросила Клара, — звучит красиво. — Ох! Перевод такой: «Давайте есть сладко и говорить сладко.» — Это звучит тепло, — тихо сказала Ханна, а Клара кивнула ей. Они смотрели с интересом, словно хотели узнать больше обо мне. — Там воздух другой, — продолжила я. — Пахнет морем и специями. И когда поют, поют громко, не стесняясь соседей… Я рассмеялась, вспоминая, как однажды соседи действительно стучали в стену, а моя тётя стучала им в ответ, чтобы пели вместе с нами, затем, дядя пошёл к ним и пригласил присоединиться. — И вы правда поёте все вместе? — удивилась Клара. — Конечно. Даже если никто не попадает в ноты. — Это восхитительно! — Ханна хлопнула в ладоши. Я снова засмеялась, чуть громче, чем следовало. Музыка в зале на мгновение смолкла, и наш смех прозвучал слишком отчётливо. — И ещё, — добавила я, увлекаясь, — если это день рождения девушки, ей обязательно дарят что-то что она сможет сложить к своему приданому. Ткани, золото, книги, косметика и парфюмерия, посуда… — Значит, на мой день рождение ты обязана подарить мне красивую вазу, — заявила Ханна. — Я подумаю, — ответила я, подмигнув ей. — Я скажу, где ее купить! Помнишь дорогу, которая ведёт в библ… — её прервали. — Извините, — раздался рядом ровный мужской голос. Мы обернулись и я дёрнулась от неожиданности. Это был мой немецкий офицер: Генрих. Он задержал взгляд на мне чуть дольше, чем требовалось для замечания, затем чётко отчеканил на турецком. — Konuşmanız tüm salona duyulabilir. Sessiz olun, Gulgozel. Burada gürültü yapmak alışılmış bir şey değil.