Глава 8. Навязанный отдых.

Генрих. Когда служба закончилась, и бумаги были убраны в папки с тем аккуратным щелчком, который всегда звучит как точка, Кристофер остановил меня уже в коридоре. Вечер был сырой, окна потемнели рано, и в стекле отражались наши фигуры, удлинённые и слегка искажённые. — Альт, — сказал он, поправляя ремень, — сегодня мы всё же едем. На набережную. Он произнёс последнее слово с лёгкой насмешкой, как будто смех был предметом роскоши, который можно себе позволить лишь изредка. — Я не поеду, — ответил я, надевая перчатки. — Ты никогда не едешь. — Это бессмысленная трата времени и денег. Стюард рассмеялся. — Когда-нибудь ты поймёшь, что жизнь состоит не только из приказов. Я посмотрел на него, не враждебно, но внимательно. — Жизнь состоит из ответственности. Без неё все рухнет. Он хотел что-то добавить, но я уже спускался по лестнице. Снаружи воздух был влажным и пах углём. Берлин осенью 1941 года жил размеренно и напряжённо одновременно. Люди шли быстро, не глядя друг другу в глаза. Трамваи звенели так же, как и в мирные годы, но звук их казался более резким. Дом встретил меня привычной тишиной. Дверь открылась с коротким скрипом, который я собирался смазать уже вторую неделю, но не находил времени. В прихожей было тепло. Мать всегда топила печь чуть раньше, чем требовалось, будто боялась, что холод проникнет в дом раньше сына. Я снял фуражку, провёл рукой по волосам и аккуратно повесил пальто. Ткань ещё хранила уличную сырость. Из кухни доносился стук посуды. — Генрих? — раздался голос матери. — Да. Она вышла, вытирая руки о полотенце. Лицо её казалось усталым, но взгляд — внимательным. — Ты поел? — Вроде бы... — Это не ответ. Я не стал спорить. Она уже ставила на стол тарелку. Суп был простым: картофель, морковь, немного мяса. Хлеб лежал аккуратно нарезанный. Брат сидел у окна и читал газету. Лампа освещала его профиль, подчёркивая резкость черт. — Они снова звали тебя? — спросил он, не поднимая глаз. — Да. — И ты снова отказался? — Да. Он сложил газету медленно, будто обдумывая каждое движение. — Ты не обязан жить так, словно война уже отняла у тебя всё. Я сел за стол. Ложка звякнула о край тарелки. — Я живу так, как считаю правильным. Мать села напротив, сложив руки. — Правильно — это не всегда строго, Генрих. Я ел молча. Суп был горячим, но не обжигал. Тепло постепенно разливалось по телу, и вместе с ним приходило то особое ощущение дома, которое не имеет названия. — Мы хотим, чтобы ты завтра поехал с нами в ресторан, — сказал брат. Я поднял взгляд. — Ради нас, — добавил он, — Наша просьба. — Зачем? Мать посмотрела на меня так, как смотрела в детстве, когда я задавал вопросы, ответ на которые был очевиден. — Потому что ты молодой мужчина. Потому что время сейчас непредсказуемо. Потому что нельзя откладывать жизнь на потом. Я отложил ложку. — Вы говорите о женщине? Мать не отвела глаз. — Да. Брат кивнул: — Это не легкомыслие. Это будущее. Ты должен подумать о семье. — Семья не выбирается за один вечер, брат. — Но иногда она начинается с одного вечера, — сказала мать тихо. В комнате повисла пауза. Слышно было, как в печи трескаются поленья. Я встал, отнёс тарелку к раковине и сполоснул её. Вода была холодной, пальцы мгновенно занемели. — Я пойду, — произнёс я наконец. Мать выдохнула, едва заметно. — Но не ради развлечения, — добавил я. — И не ради пустых разговоров. Брат усмехнулся. — Мы и не просим тебя веселиться. Мы просим тебя побыть среди людей вне рабочей обстановки. Я вернулся в свою комнату. Кровать была аккуратно застелена, на столе лежали бумаги, часы тикали ровно. Я снял китель и аккуратно повесил его. Провёл ладонью по ткани, проверяя, нет ли складок. Всё должно было быть на месте. Ресторан. Музыка. Смех. Женщины... Я не испытывал ни ожидания, ни интереса. Только спокойное принятие того, что это необходимо. Если мужчина произносит слова о чувствах, он должен быть готов отвечать за них. А потому к ним нельзя подходить легкомысленно. Я погасил лампу, решив немного поспать. В темноте мысли о сегодняшнем вечере не тревожили меня. Это будет просто ещё один пункт. И я выполню его так же, как выполняю всё остальное.

***

Я проснулся немного раньше. В комнате ещё стояла серая вечерняя тишина. Печь давно погасла, воздух остыл. Я сел на край кровати и на мгновение задержал взгляд на столе: аккуратно сложенные бумаги, часы, карандаш, лежащий строго параллельно краю. Порядок успокаивал. Я умылся холодной водой. Брился внимательно, не спеша. Лезвие скользило ровно; я не любил порезов, даже случайных. Чистый воротник рубашки. Тёмный костюм вместо формы. Галстук без рисунка. Всё сдержанно. Всё уместно. Мать наблюдала, как я спускаюсь по лестнице. — Так лучше, — сказала она тихо. — Ничего не изменилось, — ответил я. — Ты дома не в форме, — заметил брат. — Это уже изменение. Я ничего не сказал, а лишь поцеловал мать на прощание и обнял брата. Я делал это каждый раз, когда уходил из дома, так как не знал, что со мной случится после того, как я покину дом. Воздух был влажным, с привкусом дыма и сырой листвы. Камни мостовой блестели после недавнего дождя, отражая редкие фонари. Я шёл пешком. Ходьба приводит мысли в порядок. По пути мне встретилась женщина с корзиной, укрытой тканью. Двое мальчиков в коротких пальто спорили о чём-то, слишком серьёзно для своего возраста. У витрины булочной стояла очередь — не длинная, но терпеливая. Люди научились терпению быстрее, чем веселью. На перекрёстке висел плакат с профилем фюрера. Бумага слегка отсырела по краям. Лозунг под ним обещал победу. Он был напечатан уверенно, крупно, без сомнений. Я задержал взгляд. Всё ради победы. У входа в ресторан уже стояли Кристофер и Стюард. Они заметили меня сразу. — Альт! — Кристофер широко улыбнулся. — Я уж думал, твоя дисциплина победит окончательно. — Она и победила, — ответил я. — Я пришёл вовремя. Стюард рассмеялся и хлопнул меня по плечу сильнее, чем следовало. — Мы рады тебя видеть. Сегодня ты не сбежишь! Внутри было теплее, чем на улице. Пахло табаком, жареным мясом и вином. Музыка играла негромко, но настойчиво. Нас встретили ещё двое знакомых. Они поднялись со своих мест, пожали мне руку. Их радость была искренней — или, по крайней мере, убедительной. — Наконец-то, — сказал один из них. — Нам не хватало твоего каменного лица. — Оно здесь, — ответил я холодно. Мы сели. Стол уже был накрыт. Бокалы наполовину полны. Кристофер поднял бутылку. — За то, чтобы эта осень стала последней военной осенью. За Германию! — произнёс он. Стюард поднял бокал: — За победу Рейха! Кто-то добавил: — И за нашего великого фюрера! Бокалы коснулись друг друга. Я поднял свой. — За победу, — сказал я ровно. Вино оказалось терпким. Горьковатым. Оно разлилось по горлу тёплой полосой. Разговор за столом быстро перешёл на фронт. На успехи. На карты. На слухи о скором завершении кампании. Слова звучали уверенно, как будто будущее уже было расписано и утверждено. Я слушал, иногда отвечал, где-то кивал, но я не испытывал воодушевления. И не испытывал сомнений. Для меня война была не поводом для тостов, а задачей. Задачей, которую необходимо довести до конца. — Альт, ты сегодня особенно молчалив, — заметил Стюард. — Я всегда молчалив, — ответил я. — Тогда сегодня ты хотя бы среди нас. Я перевёл взгляд по залу. Люди смеялись. Офицеры, служащие, девушки. Кто-то танцевал. Кто-то спорил. Праздник был осторожным, но упрямым. И тогда я услышал смех... Женский. Чистый. Ясный. Лёгкий — слишком лёгкий для этого года. Я не сразу поднял голову. Сначала я узнал звук, а потом — источник. И что-то внутри меня коротко, почти незаметно, дёрнулось. Гульгозел... Она сидела за столом с двумя девушками. Жестикулировала, рассказывая что-то с живостью. На мгновение музыка стихла, и их смех прозвучал слишком отчётливо. Я молча и резко встал. — Ты куда, Генрих? — спросил уже пьяный Стюарт, запинаясь, но я не ответил, а лишь направился к её столику. Подойдя к её столику, я даже не стал здороваться, и произнёс тем ровным голосом на турецком, который не повышается без необходимости: — Извините... konuşmanız tüm salona duyulabilir. Sessiz olun, Gulgozel. Burada gürültü yapmak alışılmış bir şey değil.