Глава 9. Нелепая месть.

Гульгозел. Я была зла. Отец никогда не упрекал меня за смех. Мама могла только попросить: «Sessiz ol kızım, komşular duyacak» . Но чтобы чужой человек, да ещё с таким холодным выражением лица, позволил себе сделать мне замечание при всех… Слова Генриха звенели в ушах, как разбитая рюмка, и когда он отошёл, Ханна наклонилась ко мне: — Ты его знаешь? — Кого? — Этого офицера. Он говорил так, будто имеет на тебя право. Клара смотрела широко раскрытыми глазами: — Гульгозел… ты знакома с ним? Я пожала плечами, делая вид, что мне всё равно. — Он просто слишком…любит порядок. — Но он назвал тебя по имени… Я услышала! — Ханна замялась. — Ты вздрогнула так, будто вы давно знакомы. Я мягко улыбнулась ей. Девушки переглянулись с подозрением. Для них я была просто турчанкой, студенткой, чужой в этом городе. Они не знали ни моего дома, ни моего отца, ни того, как часто я встречала этого самого «порядка» в форме. Музыка снова заиграла. Шум стал гуще. И я вдруг почувствовала — если он хотел тишины, то пусть услышит совсем другое. — Девочки, — сказала я мягко, — хотите, я расскажу, как у нас отмечают свадьбы? — Да! — Клара сразу наклонилась ближе. Я начала по-немецки, спокойно, как будто ничего не произошло. Но потом, встретившись на секунду взглядами с Генрихом, — будто невзначай — перешла на турецкий. — Ve biliyor musunuz… bende yasaklı bir kitap var. Я произнесла это чётко и медленно. Клара захлопала глазами. — Что ты сказала? Я чувствовала его взгляд. Он сидел за своим столом, но теперь уже не разговаривал. Он слушал. — Я сказала, Клара, что у меня есть редкое издание стихов. Это была ложь. Я видела, как он напрягся. Плечи чуть приподнялись. Лицо стало ещё строже. Он понимал турецкий, я почувствовала азарт. Теперь я продолжала — всё более спокойно, почти лениво: — Onu yatağımın altına sakladım. Kimse bilmiyor. — Гульгозел, что ты там говоришь? — прошептала Ханна. — Что в Турции всегда прячут подарки до праздника, — ответила я без тени смущения и аккуратно встала. — Мне нужно отойти, — сказала я. — Скоро вернусь. Я чувствовала, что Генрих смотрит, но не оглянулась. Когда вышла на улицу, холодный воздух ударил в лицо, и шаги позади стали быстрее. Я улыбнулась. — Стойте! Он почти бежал, а я ускорила шаг. Фонтан на площади шумел глухо, вода падала тяжело и равномерно. Камни блестели после дождя. Он догнал меня и резко схватил за руку. Пальцы его были холодными. — Что за книга? — голос уже не был ровным. Я подняла брови. — Какая книга? — Не играйте со мной. Вы сказали, что у вас запрещённая литература. — Я сказала? — я склонила голову. — Я говорила о стихах. — На турецком вы сказали другое. Я улыбнулась шире. — Значит, вы действительно хорошо понимаете турецкий, господин офицер? Он сжал пальцы крепче. — Это не имеет значения. Если у вас действительно есть запрещённые материалы, я обязан привлечь вас к ответственности! Осень 1941 года не прощала подобных слов. Даже шутка могла стать обвинением. Но мне вдруг стало весело... — Хорошо, — сказала я спокойно. — Пойдёмте. Я покажу вам. Генрих смотрел на меня внимательно, будто ожидал подвоха. — Сейчас! — Сейчас. Мы шли молча. Листья липли к мостовой. Воздух пах дымом и водой. Я чувствовала его шаги за спиной, ровные, чёткие. И вот теперь — офицер в дверях. Он вошёл. Осмотрелся. Всё было просто: кровать, стол, шкаф, сундук. — Под кроватью, — сказала я спокойно. Он опустился на одно колено и заглянул, кажется, его рука нащупала книгу. Он вытащил её. Обложка была потёртая и тёмная, быстро, но осторожно он открыл. Пауза. Очень долгая пауза. Я не выдержала. Это была поваренная книга. С рецептами супов, долмы и сладостей. Он листал страницы, будто надеялся, что между «фаршированными перцами» и «яблочным пирогом» внезапно появится заговор. Я начала смеяться. Сначала тихо, потом громче. Он поднялся. Лицо его изменилось. Впервые — по-настоящему. — Вы понимаете, что это не шутка? — голос его стал резче. — А вы понимаете, что смех — это не преступление? — ответила я. — Вы играете с огнём! — Генрих шагнул ко мне. — Нет, — сказала я, с трудом сдерживая новый приступ смеха. — Я просто стараюсь жить а нынешнее время, а вы посчитали необходимым испортить мой день! Поэтому я могу испортить ваш! — Вы ведёте себя безответственно! — Он вспыхнул. Это было мгновение — короткое, как удар спички. Я засмеялась ещё громче, потому что это было смешно, ведь Генрих выглядел так, будто мир впервые вышел из-под его контроля, его строгий порядок споткнулся о мою кухонную книгу. Он резко закрыл её и положил на стол. — Это безумие! — сказал он и вышел. Дверь закрылась громче, чем нужно, я ещё долго смеялась. А потом села на кровать и вдруг поняла, что он действительно испугался, но это делало всё происходящее ещё интереснее.