Глава 10. Попытка принять новое.

Генрих. Когда дверь за мной закрылась, я некоторое время стоял на лестнице, не двигаясь. Дом был тих. Где-то наверху скрипнула доска, затем всё снова затихло. В руках у меня больше не было книги, которую я держал так уверенно всего несколько минут назад, и это обстоятельство показалось мне странно символичным: я пришёл сюда, убеждённый в своей правоте, а вышел, не имея ни доказательств, ни ясного объяснения собственным действиям. Я спустился на улицу. Осенний воздух оказался холоднее, чем я ожидал. Небо над Берлином было низким, тёмным, с редкими проблесками тусклого света между облаками. Фонари отражались в мокрой мостовой, и вода в их круге казалась почти чёрной. Я пошёл быстро. Сначала в сторону ресторана, но уже через несколько шагов остановился. Мысль о том, что мне придётся вернуться за стол, где Кристофер, Стюард и остальные с очевидным удовольствием будут расспрашивать меня, где я пропал и почему выгляжу так, словно только что участвовал в допросе, показалась мне утомительной. Я повернул в другую сторону. Дом был недалеко. Вернуться, лечь спать и забыть этот вечер было самым разумным решением. Я уже почти убедил себя в этом, когда услышал голос позади. — Господин офицер! — я остановился и повернулся. Гульгозел стояла в нескольких шагах от меня, чуть запыхавшаяся после быстрой ходьбы, но совершенно спокойная. В её лице не было ни тени той бурной весёлости, которая несколько минут назад заставила её смеяться прямо передо мной. — Куда вы идёте? — спросила она. — Домой, — ответил я. — А ресторан? — Мне больше нечего там делать. Она некоторое время смотрела на меня так, будто взвешивала что-то внутри себя, после чего сказала: — Я хотела извиниться. Я, признаться, ожидал чего угодно, но не этого. — За что? — За книгу. Она говорила спокойно, без той дерзкой лёгкости, с которой ещё недавно рассказывала о «запрещённой литературе». — Это было нечестно, — добавила она. Я почувствовал странное, почти неприятное ощущение: мне пришлось признать, что и моя собственная реакция в её комнате была далека от той холодной выдержки, которую я привык считать своей главной чертой. — Я тоже должен извиниться, — сказал я после короткой паузы. — За то, что сделал вам замечание в ресторане. Она слегка наклонила голову. — Тогда мы квиты. После этого наступило молчание. Гульгозел повернулась и пошла обратно к ресторану, словно разговор уже был завершён. — Вы идёте? — спросила она через плечо. Я не ответил сразу. Вернуться туда, где всё началось, означало признать, что вечер ещё не закончен. И всё же, стоя на мокрой мостовой и глядя ей вслед, я неожиданно понял, что мысль о немедленном возвращении домой кажется мне ещё менее привлекательной. Возможно, дело было в простом чувстве долга: если я уже позволил этому разговору состояться, то было бы нелогично прервать его на полуслове. Я пошёл за ней и некоторое время мы шли молча, потом я сказал первое, что пришло в голову: — Музыка в ресторане была слишком громкой. — Это был вальс. — Гульгозел усмехнулась. — Возможно. — сухо ответил я ей. — Вам не нравится вальс? — признаться честно, я начал чувствовать себя, как на допросе. — Я никогда не размышлял об этом. — ответил я ей немного замешкавшись. — Вы никогда не думали о музыке? — она остановилась и посмотрела на меня. — У меня не было для этого времени. — У вас есть хобби? — спросила она. Я задумался. Этот вопрос поставил меня в странное положение. В моей жизни были обязанности, служба, учёба в прошлом, дом, семья… но если попытаться назвать что-то, чем я занимался бы исключительно ради удовольствия, то список оказывался пугающе коротким. — Нет, — сказал я наконец. — У меня нет хобби. — Это ужасно! — Почему? — Потому что тогда вы даже не знаете, что вам нравится. Я хотел возразить, но вдруг понял, что не могу. Служба действительно заполняла почти всё моё время. То немногое, что оставалось, я тратил на чтение документов или на сон. Это казалось естественным порядком вещей. Она немного помолчала, а потом сказала: — Тогда давайте выясним. — Что именно? — Что вам нравится. Я посмотрел на неё внимательнее. — И как вы предлагаете это сделать? — она пожала плечами, словно речь шла о чём-то совершенно очевидном. — Очень просто. Будем встречаться каждый день. — Каждый день? — я посмотрел на неё. — Да. Пробовать разные вещи. Музыку. Книги. Прогулки. Может быть, театр. Или хотя бы хороший кофе. Предложение звучало неожиданно и, если рассматривать его строго рационально, довольно странно. Время офицера не принадлежало ему самому, и подобные эксперименты плохо сочетались с дисциплиной, к которой я привык. Но в то же время я вспомнил выражение её лица, когда она смеялась над той злосчастной книгой, и понял, что впервые за долгое время чувствую не раздражение и не усталость, а нечто вроде… любопытства. Возможно, именно это и стало решающим. — Это звучит необычно, — сказал я. — Но вы согласны? Я не ответил сразу, однако мысль о том, чтобы хотя бы на некоторое время выйти за пределы привычного круга обязанностей, вдруг перестала казаться мне бессмысленной. — Хорошо, — сказал я наконец. — Попробуем. Она улыбнулась так, будто ожидала именно этого ответа. Мы снова пошли и только когда огни ресторана показались впереди, я заметил, что иду чуть позади неё, почти автоматически следуя за её шагом. Странно, но я понял это лишь тогда, когда мы подошли к входу. У дверей уже стояли её подруги, а чуть дальше — Кристофер, Стюард и ещё несколько наших товарищей. Они все общались, смеялись, и, кажется, они нашли общий язык друг с другом. Обе компании одновременно повернули головы. Подруги Гульгозел первые нарушили тишину, помахав рукой нам. — Гульгозел?! Со стороны офицеров раздался голос Кристофера: — Альт?! — С девушкой?! — воскликнул Кристофер смотрел на меня так, словно перед ним один из святых, а не я. Вопросов от моих товарищей будет много…