Глава 8. Ты не в тюрьме

      Эрменгарда по-настоящему старалась. Она хотела помочь тем несчастным, что оказались вынуждены вступить в армию Фенрира. Она даже не предполагала, что кто-то может найти в себе силы уйти. Всем известно — Фенрир Сивый безжалостный убийца, и она в это верила. Вряд ли этот монстр способен отпустить тех, кто отказался подчиняться.       Она представляла, как обречённые мужчины и женщины томятся в ожидании своего первого превращения, как им страшно и ненавистно состояние, в котором они пребывают. Эрменгарда тщательно нарезала и отмеряла ингредиенты, думая о том, что обязательно потребует у Фенрира достойные приспособления для зельеварения, чтобы никогда не допускать ошибок. Приготовление Волчьего Противоядия она решила считать своей личной миссией в помощь нуждающимся.       Котелок кипел на огне, Эрменгарда тщательно следила за временем и структурой зелья, когда послышались тяжёлые шаги на лестнице.       Она собралась с духом, планируя прямо сейчас высказать ему свои пожелания. Фенрир медлительной походкой прошествовал за её спиной, открыл кастрюлю с мясом.       — Может быть, подождёшь ужина, — с сомнением предложила Эрменгарда.       — Я голоден сейчас, — холодно ответил он, оставаясь у неё за спиной.       Она пожала плечами и помешала зелье по часовой стрелке. Фенрир, не церемонясь, отрезал кусок мяса и закинул в рот.       — Знаешь, — стараясь говорить уверенно, произнесла Эрменгарда, — если я буду постоянно заниматься приготовлением зелий, хотелось бы делать это удобнее. Мне нужны специальные мерные ложки, стакан, весы...       — Купишь, когда в город пойдёшь, — на удивление спокойно произнёс он, и Эрменгарда шокировано замерла, потом медленно обернулась и с неприкрытым удивлением смотрела на него.       — Что опять? — недовольно фыркнул он.       — Ты... выпустишь меня в город? — выдохнула Эрменгарда.       — Вообще-то ты тут не в тюрьме.       В полной растерянности, Эрменгарда быстро моргала, не веря своим ушам.       — Но, я думала...       — Ты сама никуда не собиралась.       — В смысле?! — возмущённо воскликнула она, и Фенрир недовольно поморщился. — Отсюда же нет выхода!       — Слушай, — устало вздохнул он. — Ты почти два месяца живёшь тут, делаешь что хочешь...       — Что? Я не...       — Не перебивай, — рыкнул Фенрир, и Эрменгарда прикусила губу. — Всё, что мне надо — еда и зелье, всё остальное — твоё дело. Ты здесь хозяйка. — Эрменгарда как-то невольно приосанилась, внезапно ощущая свою значимость. — После полнолуния пойдёшь и купишь что хочешь. Я не разбираюсь во всей этой ерунде.       — Хорошо, — чуть ли не задыхаясь от счастья, но старательно хмурясь, согласилась Эрменгарда. — И ты не боишься, что я сбегу? — усмехнулась она.       Он смотрел на неё долго и совершенно безразлично.       Стало неприятно. Снова это досадное чувство, что она для него ничего не значит. Да разве же это плохо? Она же может просто уйти и совершенно спокойно начать жить заново.       Пульсация в голове возникла неожиданно. Эрменгарда испытала страх, а потом задумалась: что ждёт её там?       И вдруг Фенрир ответил:       — Ты не уйдёшь. Самки никогда не уходят по своей воле. Только если я так захочу.       Гнев медленно затопил её нутро, огнём подкатил к горлу.       — Какого же ты высокого о себе мнения, — надменно произнесла она, но выражение его лица несколько не изменилось.       — Я о себе знаю всё. И мнение соответственное. А ты о себе нихрена не знаешь, — спокойно заявил он и шагнул к ней.       Эрменгарда чуть отклонилась назад, упираясь бёдрами в столешницу. Дыхание замерло, а взгляд остановился на его холодных голубых глазах.       Он не сделал ничего. Всё, что она ощутила, это тепло, исходящее от его тела. Запах, который ещё тогда показался странным и незнакомым — от него закружилась голова, веки потяжелели, а сердце сладко забилось в предвкушении. Эрменгарда вздрогнула и распахнула глаза, когда вдруг обнаружила, что он ушёл. Даже не прикоснулся к ней, не сказал ничего.       А она разозлилась, погружаясь в досадную обиду. Ком подкатил к горлу, а воображение закружило, наводняя голову фантазиями, как он мог бы зарыться лицом в её волосы, как его язык тронул бы мочку уха, проскользил по шее.       Тоска объяла душу и тело. Это было лишь воображение. Она хотела вернуть свою уверенность, свою аристократическую надменность и презрение к этому зверю.       Но он был совсем другой — не такой как прежде. Или она уже не была той, что раньше. Эрменгарда до боли сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Слёзы заволокли глаза.       — Ты отнял меня у меня, — прошептала она. — Я потерялась. Я больше не я.       Слезинки заструились по лицу, но Эрменгарда заставила себя повернуться к столу с кипевшим на нём котлом. Голубоватый дым уже поднимался к низкому потолку. Эрменгарда погасила горелку.       Нужда. Она испытывала страшную всепоглощающую нужду в чём-то, чего не знала и не понимала. Нуждалась до слёз, до боли в груди.       Что, если уйти? Он позволит ей выйти из этого замкнутого круга, и она сбежит — уйдёт туда, где... Куда?       Она всю жизнь провела в родительском доме. У неё нет ни друзей, ни родных, кто принял бы её. Даже участь в Хогвартсе, Эрменгарда ни с кем по-настоящему не сблизилась. Слизерин был крайне эгоистическим факультетом, где процветали индивидуализм и лицемерие. Она ненавидела всё это. Начать с нуля? Почему бы и нет. Эрменгарда готова даже палочку свою здесь бросить, пусть подавится, лишь бы уйти от этой болезненной страшной нужды, заставлявшей думать о человеке, который ей совершенно не нужен.       «Неблагодарная... Он столько делает для тебя, заботится. Ты ведь даже не представляешь, скольких он изгнал из своей жизни, а ты ему дорога...»       — Это ложь, — прошептала Эрменгарда. — Я не знаю, зачем я ему. Не понимаю. Он просто упивается собственной властью. Ждёт, когда я приползу к нему на коленях, стану умолять. Да лучше я... я...       Нет. Она хотела жить. Хотела жить нормальной жизнью, которую так часто придумывала, будучи юной. Она, наверное, как многие, мечтала о прекрасном принце, который спасёт её из замка, наполненного мерзкими змеями. Мечтала, что он станет для неё всем — другом, семьёй, возлюбленным. И она будет любить его беззаветно, до умопомрачения, а он ради неё свернёт горы и даст ей всё, чего ей так не хватало.       Сбежать. Просто уйти, ведь он её не держит — сам сказал. У неё нет ничего, чем бы она дорожила, есть деньги на первое время.       Решено. Как только он позволит ей выйти за пределы этого леса, она сразу скроется, если надо, уедет из страны, уж на билет на пароход у неё денег хватит, и прощай ненавистная жизнь с оборотнем. Хорошо было бы вернуть свою палочку, так было бы ещё проще устроиться в новой жизни. Как он сказал? От неё зависит, получит ли она её назад. Фенрир упомянул, что ждёт от жены покорности. Эрменгарда не спеша разливала готовое Волчье Противоядие по флаконам, строя планы.       Быть покорной. Что это значит? Как это? Она никогда не была покорной. Родители всегда были ею недовольны. Она с детства противилась их воле, считая, что с ней поступают нечестно, несправедливо, неправильно.       Поплатилась. Они просто избавились от неё, отдав монстру, который сделает её покорной. Эрменгарда тяжело вздохнула. Ей предстоит тяжёлая работа — попытаться вернуть свою палочку к тому моменту, когда она сможет покинуть это проклятое место. А для этого... Фенрир должен поверить в её покорность.       Как? В чём она проявляется эта покорность? Он говорит, что она себя не знает — увы, это правда. Лишь успела понять, что его близость делает её слабой, уязвимой и почти подчинённой. Сейчас, когда он подошёл к ней, Эрменгарда с замиранием сердца ждала, что он прикоснётся к ней, жаждала этого, хотя настоящая она всегда яростно была против.       Фенрир сказал, что самки никогда не уходят по собственной воле. Она в это не верит. Просто его прежние самки были слабыми и глупыми туловищами, неспособными противиться. Она не такая. Она нашла в себе силы, привязала себя, скрывала свой запах от него.       — Я справлюсь, — прошептала Эрменгарда. — Тело — мой предатель, но мой ум ты не отнимешь — не дождёшься. Я не так слаба, как бы ты хотел думать.       — Ужин когда?! — послышался гневный крик со второго этажа, и Эрменгарда пришла в себя, заторопилась.       — Уже скоро! — отозвалась она. — Прости! Я заканчиваю с зельем.       Сложив флаконы в большую коробку, Эрменгарда стала накрывать на стол. Белая скатерть, серебряная посуда и приборы.       Они так и не выбрали комнату, где было бы приятней принимать пищу — просто не занимались этим, — потому кухня была избрана молчаливым согласием обеих сторон.       Как же ей нравилось, что Фенрир, несмотря на свою грубость и привычку к небрежности и грязи, садился за стол, пусть в поношенной, но чистой одежде, и даже если не мыл руки, всё-таки ел вилкой и ножом, а не как древний викинг, накалывая кусок на острый кинжал. В его здоровенных ладонях и когтистых пальцах всё казалось до смешного маленьким, приборы он держал неказисто, но уверенно, и Эрменгарда видела, что из этого получеловека аристократа никогда не получится, но ей льстил сам факт, что он подстраивается под перемены, случившиеся в их жизни.       Эрменгарда убирала со стола, складывала посуду в мойку под его пристальным взглядом. Фенрир ковырял в зубах кончиком своего начищенного ножа, что Эрменгарду всегда пугало, будто этот нож предназначен для чего-то другого.       Она мыла посуду, когда услышала тихий скрип его стула, шаги. Он замер за спиной, и мурашки прошли по её позвоночнику. Дышать стало трудно. Эрменгарда судорожно искала повод отстраниться, но продолжала свою работу, лишь решившись спросить:       — А кто прежде варил зелье для тебя и других?       Тишина.       Эрменгарда повернула голову, взглянула на Фенрира, погрузившегося в раздумья.       — Сам обычно, — спокойно ответил он. — Или тебя интересует, делали ли это другие самки?       — Мне всё интересно, — держа невозмутимое лицо, отвечала Эрменгарда. — Интересно и другое: может ли другой оборотень... даже не знаю, как сказать... ну, сделать чужую самку своей? Или...       Его физиономия исказилась: ноздри вздулись, нижняя челюсть чуть выдвинулась вперёд, а в голубых глазах сверкнул гнев.       — Уверена, что об этом хотела спросить? — процедил он.       Эрменгарда растерялась. Она точно не хотела всё испортить — план был другой. Даже не представляла, что подобный вопрос так его взбесит.       Она прерывисто взволнованно вздохнула и постаралась смягчить голос.       — Прости, я лишь хочу побольше узнать о вас — Вервольфах. Существует ли между вами конкуренция. Самки преданы тому, кто с ними... — Эрменгарда смутилась. — Вот... А что с вами? Существует конкуренция? Или...       — Я — вожак! — гордо приподнял он подбородок. — Никто в здравом уме не станет соперничать со мной. — Фенрир склонился к ней — совсем немного, — но Эрменгарда испытала глубокий благоговейный трепет, с которым было бесполезно бороться. — И ты глупа, что этого не понимаешь.       — Я... понимаю... — еле слышно ответила она.       — Самка не предаст своего Вервольфа, уясни это.       Эрменгарда запрокинула голову, когда он навис над ней, когда жёсткие пальцы легли на её горло, сжимали медленно, но не крепко. Она закрыла глаза, погружаясь в негу.       — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — будто не своими губами прошептала она. — Скажи, ты можешь быть только со мной? Знаю, ты господин всех своих самок, но если... я буду хорошей женой...       — Я не могу быть счастлив. — Его голос прозвучал холодно, как приговор. — Ничто не принесёт мне счастья. Оно не существует.       Эрменгарда приоткрыла глаза, ласково скользнула ладонью по его плечу. Но он оттолкнул её, шагнул назад, потом обошёл вокруг стола и направился к себе.       Она с трудом дышала. Слёзы душили.       Она его не понимала. Самое ужасное в жизни, когда чего-то не понимаешь, не можешь предсказать, объяснить. Словно под гипнозом она вошла в свою комнату, надела ночную рубашку до пола. Подумала. Достав из саквояжа маленький кружевной свёрток, в волнении прижала его к груди. Не сработает. Неважно. Сейчас важно лишь одно — это болезненное напряжение в животе. Это даже кстати, так он скорее поверит в её покорность.       Она тихо застонала, будто снова ощущая его пальцы, сжимающие горло.       Эрменгарда шла по коридору, поднималась по лестнице, предвкушая расправу. Он ведь волен оттолкнуть её, и тогда боль усилится, но она должна попытаться. Ради свободы. Ради этой сладкой эйфории, освобождающей от слабости хотя бы на время.       Двери в его комнате так и не было — её остатки давно сгорели в камине.       Эрменгарда стояла в дверном проёме, словно привидение в белоснежной строгой сорочке, с распущенными волосами, поблёскивающими от пламени свечи.       Фенрир лежал на своём матрасе, застеленном уже несвежей простынёй. Он приподнялся на локтях, когда она шагнула в комнату и тихо вымолвила:       — Мне... нужно увеличить одну вещь. Я никогда её не носила, но хотела бы. Для тебя.       Она развернула кружево, Фенрир без интереса взглянул на него и перевёл взгляд на девушку.       — Не нужно. Просто сними этот балахон.       Эрменгарда задрожала, руки затряслись. Внутри что-то сжималось от страха.       С трудом поймав подол, она одним движением сдёрнула сорочку, полностью обнажившись.       Его взгляд жадно заскользил по её телу: груди, промежности, ногам, плечам и лицу, снова груди.       — Я не стану умолять, — прошептала она, дрожащими губами. — Ты в праве решать, принять ли меня.       — Ты так думаешь? — На его заросшей бородой физиономии расползалась довольная ухмылка.       Эрменгарда вся тряслась от волнения и неловкости, стоя перед ним совершенно голой, но гордо расправила плечи, замечая движение под его кожаными штанами.       — Ты — вожак Вервольфов, а я — всего лишь очередная самка. Я пришла к тебе. Это всё.       Она нравилась ему. Нравилась своей уверенностью, чувством собственного достоинства. Она не способна унизиться даже в самом унизительном положении, не то, что прочие. Сколько раз он наблюдал это мерзкое подобострастие, которое чистокровные демонстрировали Тёмному Лорду. Да даже ему самому. Она не такая. И это красиво. Фенрир знал, что она не выдержит — природу не обманешь. Он мог бы посмеяться над её упрямством, над её уверенностью в собственной воле, но не хотел.       — Ну иди сюда, раз решила.       Он чуть сдвинулся, освобождая место рядом с собой — узкую полоску желтоватой материи узкого матраса.       На обессиленных ногах Эрменгарда медленно приблизилась, а он не сводил горящих азартом глаз с её обнажённого тела. Она опустилась рядом, легла, ощущая дурманящий запах, исходивший от мужчины.       Фенрир медлил, рассматривая её, а Эрменгарда с трудом дышала в предвкушении.       — Я не стану просить, — еле слышно прошептала она, сгорая от жажды, но всё ещё цепляясь за ускользающий разум.       — Ты и не должна.       Бросаясь в водоворот всепоглощающей страсти, Эрменгарда забыла обо всём: о своих планах, о волшебной палочке, о побеге. Фенрир стал для неё единственным пугающим смыслом существования, и эта ночь была... настоящей. Она хотела думать, что он её муж, и так было.       Может быть, он был груб, может быть, нежен — Эрменгарда не знала ничего другого. Не знала ничего прекраснее. Понимала — это магия Вервольфа — бесконтрольная, непреодолимая, но это не имело никакого значения. Следы его когтей и клыков на коже еле заметно ныли, напоминая о его страсти. В те минуты он хотел её по-настоящему, и это было важнее всего.       И он не ушёл сразу. Как это грело её душу! Остался. Лежал рядом, безразлично глядя в балдахин. Но она смогла уткнуться лбом в его бок, преодолевая безжалостный стыд.       Она тяжело вздохнула.       — Чего? — недовольно бросил Фенрир.       Эрменгарда не сразу решилась. Пришлось собрать всю храбрость, чтобы спросить:       — Ты ведь... никогда не женишься на мне по-настоящему, верно?       Он так долго молчал, что ответ был очевиден. Эрменгарда свернулась в комочек, ощущая, как холод охватывает нутро и тело.       — Нельзя, — отчего-то совершенно спокойно ответил он. — Никто никогда не должен узнать, кто ты на самом деле. Ни у кого не должно быть ни шанса мной манипулировать. Я — одиночка. Всегда им буду. Для твоей же безопасности. Поняла?       Эрменгарда кивнула, снова прижавшись лбом к его боку, бесполезно борясь с подступающими слезами.       Самка оборотня — вот её пожизненный статус. Унизительная доля, которой уже не изменить.       Но можно сбежать. Начать заново, забыв, как страшный сон. Она уедет далеко-далеко и больше не почувствует этой горько-сладкой нужды. Больше не увидит ни своих безжалостных родственников, ни этого эгоистичного вожака, считающего её просто туловищем.       А сейчас Эрменгарда ещё немного побудет в тепле, под его защитой. Нужно, чтобы он ей доверял. Она постарается.