Глава 10. Слабость

      Эрменгарда горела. Она металась в бреду, потеряв связь с реальностью. Ей казалось, что она ворвалась в пещеру, освещённую факелами, хватала за руки детей, вела к выходу, а там — за порогом — они превращались в волков, разбегались в разные стороны, и она кричала: «Бегите домой! Бегите!» — и не понимала, слышат ли они её.       Сердце болело от мысли, что теперь они, как и Фенрир, никогда не будут счастливы. Его клыкастая чёрная морда то и дело возникала из тьмы, и Эрменгарда умоляла: «Прошу тебя, дай им уйти! Отпусти их домой!»       «Ты тоже хочешь домой?» — не открывая пасти, словно телепатически, спрашивал он.       Она видела лица матери, отца, сестёр... И понимала, что не хочет. Не хочет их видеть, слышать, помнить. Младшего брата она даже знать не хотела, потому что он был любимчиком. Эрменгарда не забыла, что в обмен на него её отдали зверю.       Огонь полыхал в камине, и оттуда на неё взирали безжалостные голубые глаза. «Хочешь домой?».       — Нет... Нет... У меня нет дома... — еле слышно шептала она, зарываясь пальцами в мокрые от пота растрёпанные волосы.       Чёрная волчья морда приблизилась, обнажая клыки, влажный холодный язык скользнул по лицу, лбу, и Эрменгарда вздохнула с облегчением. Огонь вокруг неё стих: факелы погасли, а камин приятно согревал тело.       Фенрир с досадой вздохнул, борясь с приступом тошноты. Его серое измученное лицо было мрачным.       — Сдохнешь ты тут без меня, ну и ладно — невелика потеря. Одни проблемы от тебя.       Он снова окунул полотенце в миску с холодной водой, отжал немного и положил ей на лоб. Некогда с ней возиться. Время.       Он побрёл в свою комнату, сел на кровать и думал. Ему ещё не удавалось добыть такой богатый улов, и хорошо было бы обратиться там — увидеть, как это пройдёт у всех. Но, нет. Фенрир будет верен своим принципам, и момент его беспомощности никто не увидит — ни за что. Стоя у окна, он наблюдал, как восходит луна, но так и не увидел — лишь бледный свет тронул лес, боль, живущая в теле, усилилась.       Фенрир ушёл не сразу. Чёрный монстр спустился на первый этаж, прошёл по коридору и заглянул в её комнату. Эрменгарда спала и больше не металась по кровати, не кричала как безумная. Обычный жар — пройдёт.       Он уходил, думая о том, что совершенно её не понимает, но знает. Знает предательство не по наслышке. Северное море сделало своё дело, она уже не забудет, что обещала. А если забудет... Что ж, сама виновата.

***

      Когда она проснулась, солнце уже окрасило небо в оранжевый цвет. Лес за окном казался охваченным пожаром. Но её внутренний огонь стих. Отчего-то стало так хорошо. Разрывавшая голову боль прошла. Эрменгарда даже подумала о том, что всё не так уж плохо, пока не вспомнила, что привело её на эту мокрую насквозь постель. Она даже не была уверена в том, прошло ли полнолуние.       С трудом поднявшись, она поплелась по коридору, цепляясь за стены и мебель, встречающуюся по пути. Ужасная слабость и голод повели в кухню.       Грязная посуда, скатерть измазана какими-то пятнами, гора дров в углу, бочка наполнена свежим мясом. В кастрюле куски варёного.       Окинув взглядом кухню, Эрменгарда взяла со стола единственный чистый нож, наколола на него кусок и, с трудом откусив, с наслаждением медленно пережёвывала, когда сверху послышались шаги. Устыдившись, Эрменгарда спихнула остаток мяса обратно в кастрюлю и стала собирать тарелки со стола и складывать в мойку.       Было странно видеть её такой. Бледной, измученной, растрёпанной, в измятой ночной рубашке. Она выглядела беспомощной, напуганной, и это раздражало.       Фенрир не стал входить в кухню, только бросил на неё взгляд, заметил, что она увидела его, и направился во двор, снова берясь за топор, хотя вообще-то собирался поесть. Сам не понял, что его смутило: её жалкий вид или распространившийся по дому запах женщины.       Со двора донёсся стук топора, и Эрменгарда озадаченно взглянула на кучу дров в углу. Зачем ему сейчас дрова?       Она растерянно стояла посреди кухни, пока вдруг не спохватилась, вспомнив о своём жутком виде. Благо мясо уже прибавило немного сил, и Эрменгарда отправилась в комнату приводить себя в порядок, всё-таки она живёт с мужчиной. Он чувствителен к её запаху, а она даже не знает, сколько дней провела в постели.       Обтеревшись влажной тканью, одевшись, заплетя косу и сняв постельное бельё, Эрменгарда стала греть воду для стирки в большом баке.       Фенрир вернулся со двора и в этот раз вошёл в кухню. Молча смотрел, как она наполняла корыто, как прошла мимо с пустым ведром, принесла воды из колодца и снова наполнила бак.       — Хочешь поесть, прежде чем я начну стирку? — тихо спросила она. — А то запах...       — Да.       Он ждал, наблюдая за приготовлениями. Хотел он того или нет, а ему нравилась эта девчонка: её движения, робкие взгляды. Эрменгарда страшно смущалась, и в этом было что-то приятное. Она боялась его, но совсем не так, как раньше.       А её одолевали вопросы — море вопросов. Эрменгарда всё ещё ужасно зла на него, но эта злость какая-то притупившаяся, не такая болезненная. Она хотела найти ему хоть какое-то оправдание, но не могла.       Фенрир замечал, как нарастало её раздражение. Как её движения становились всё более резкими, а взгляды холодными, колючими. Но она упрямо молчала. Было интересно, сколько она продержится. Эрменгарда вздыхала, открывала рот, чтобы начать, но снова его закрывала, качала головой и даже зажмуривалась, останавливая себя.       Ужин был уже завершён, когда она наконец не выдержала.       — Как прошло? — стараясь говорить тихо, спросила она. — Я всё пропустила.       — Нормально, — спокойно ответил он.       Эрменгарда кивнула, но явно была не удовлетворена. Спустя минуту снова спросила:       — Как дети? Только скажи честно. — Она устремила на него взгляд наполненный мольбой.       Фенрир повёл плечом и ответил уверенно:       — Все обратились. Все довольны.       — Довольны?! — Прозвучало грубее, чем она хотела бы, тут же осеклась, опуская глаза.       Как же ему нравится её характер, если бы она знала.       — Я не запрещал говорить дома, — усмехнулся Фенрир. — Но в стае...       — Я поняла, — тихо ответила она, но тут же снова возмутилась: — Они довольны, ты сказал? Но чем?       — Неужели ты думаешь, что им скажут о болезни? О том, что они изгои. Нет. Это дар. Теперь они владеют даром, которого нет у других. Они сильные, быстрые и почти непобедимые. — Эрменгарда замечала, как с каждым словом он становится всё увереннее и азартнее. Он верил в то, что говорил и это восхищало. — Более того, — продолжал он, — они теперь в стае — они не одиноки, хоть и самостоятельны сами по себе. Они вырастут, зная, что гораздо сильнее и умнее обычных людей и магов...       — Извини, — выдохнула она, — ты что хочешь сказать, что они и есть твоя будущая армия? Они пойдут против... магов?! Против своих родителей?       Этот удивлённо-возмущённый взгляд — прекрасный эффект. Фенрир довольно ухмыльнулся.       — Ты умнее, чем кажешься.       Эрменгарда резко поднялась, желая высказать ему насколько он самодовольный наглец, но прикусила губу и начала быстро убирать со стола. Фенрир, лукаво прищурившись, следил за ней, зная, что у неё в голове кипит котёл из сотни вопросов и мнений, но на сегодня уже хватит. Он поднялся, и вдруг она снова заговорила:       — А Френки? — Внутри всё обрушилось от страха, но она продолжила: — Что вы с ним сделали?       — А что с Френки? — усмехнулся Фенрир. — Такие как он отличные солдаты — уверенные и хитрые. Ренате пришлось с ним повозиться. Ко всему он почти взрослый, не урод, приведёт в армию немало самок.       — Это мерзко! — сквозь зубы процедила Эрменгарда. — Ты промыл им мозги!       — Теперь скажи мне, что чистокровные змеи так не поступают — я поверю тебе, как младенец, — скривился Фенрир.       — Ты их используешь! — прошипела она.       — Да. Как это делают чистокровные. Как твой папаша. Только это не мои дети, заметь.       Она задыхалась с ним рядом. Как же больно и обидно слышать всё это.       — Старые методы всегда работают, — продолжал он. — Вот почему оборотни не плодятся — это глупо! Хочешь, не хочешь — промывай мозги! Лепи из них то, что тебе нужно, и плевать, чего они там хотят, что им нужно. Не будь дурой. Ты это всё знаешь, о чём я вообще? Родили и ждут не дождутся, когда спихнут со своих плеч в какой-нибудь затхлый Хогвартс, а потом замуж или ещё куда, чтоб не видеть больше.       Она и не осознавала, что глаза полны слёз. Он будто описывал её собственную жизнь и это отравляло душу.       — Но ведь не у всех так, — прошептала она.       — Ну да. Только у скольких не так? Я не был в твоей дурацкой школе. Сколько вас там было? Сто? Двести? Никому ненужные дети.       Эрменгарда бросила посуду в мойку и вылетела из кухни. Она выбежала во двор, пытаясь насытиться воздухом, который не проходил в лёгкие.       Она ненавидела его, но как же он был прав. Она чувствовала это, сколько помнит себя. Никому ненужная.       Эрменгарда вспомнила профессора Слизнорта — своего любимого преподавателя, — который сказал однажды:       «Зельеварение — предмет индивидуальный. Если ты не любишь одиночество, сосредоточенность и тишину, никогда не достигнешь высот. У вас прекрасные задатки, мисс Розье — это ваше преимущество».       Но в тот момент она не понимала, что декан имел в виду. Поняла только сейчас. Она любила зельеварение, потому что именно в такие моменты она ощущала себя полноценной. Эрменгарда погружалась в работу с интересом и азартом, она достигала отличного результата, и профессор всегда был щедр на похвалу.       Может быть, это то, что может стать для неё хоть каким-то смыслом.       Эрменгарда восстановила дыхание, пришла в равновесие. Медленно войдя в дом, постояла немного в холле. Шаги наверху, звук отодвигающегося стула. Она пошла к нему.       Фенрир сидел за столом, вчитываясь в какой-то затёртый измятый листок. Эрменгарда постучала по дверному косяку, привлекая внимание — хозяин так и не озаботился восстановлением двери.       — Чего? — чуть раздражённо бросил он.       Эрменгарда прочистила горло и вошла в комнату, говоря:       — Ты сказал, что я целитель. Зачем?       — Чтобы было меньше вопросов.       Она помолчала немного, дождалась, пока Фенрир искоса взглянет на неё.       — Ты правда позволишь мне лечить Вервольфов? Готовить для них зелья? Думаешь, они будут мне доверять?       Он смотрел на неё пустым взглядом, будто и не думал.       — Кто их спрашивает, — холодно ответил он. — Как я сказал — так и будет. Они смотрели друг на друга с вызовом: дерзкая девчонка и матёрый мужчина. Они не могли быть вместе — никогда, — но пока Эрменгарда не решила, что с этим делать.       — Ты сам-то мне доверяешь? — с усмешкой спросила она.       — Нет, — совершенно спокойно ответил он, — но ты вряд ли хочешь вернуться в Азкабан или стать оборотнем, не так ли? — Фенрир оскалил острые зубы.       Эрменгарду передёрнуло от ужаса, она потупилась, стиснув губы.       — Заметь, — напомнил он, — я долго терпел.       Эрменгарда не могла поднять глаз. Вспоминая, как вели себя с ним другие женщины, вдруг осознала, насколько она отличалась от них. Может быть, он и правда относится к ней иначе, раз ещё не обратил и не убил?       — Почему? — тихо спросила она, поднимая глаза.       Но Фенрир уже не смотрел на неё, он вчитывался в потёртый листок.       — Хочешь помогать или нет? — запросто сменил он тему, игнорируя её вопрос.       — Если я смогу лечить раненых и готовить зелья, от меня, по крайней мере, будет польза.       Он тут же протянул ей листок.       Эрменгарда подошла ближе, сразу заметив, что это список ингредиентов. Изучая каждый, она поняла, что это за зелье. Внутри что-то сжалось, а ревность затуманила сознание. Она вспомнила, с какой завистью смотрели на неё Рената и Кэт, даже не сомневаясь, что Эрменгарда их соперница. — Раз ты целитель, — вдруг заговорил Фенрир, и она вздрогнула от неожиданности, — тебе ведь всё равно, кому помогать: детям или моим самкам, верно?       Хочет посмеяться. Провоцирует. Это трудно преодолеть. Мысль о том, что он уходит куда-то каждый день и, возможно, проводит время с этими двумя... в этой пещере...       Её щёки полыхали. Эрменгарда с трудом собиралась с мыслями, успокаивала себя утверждениями, что ей безразличен Фенрир и его жизнь. Она просто оказалась под его властью...       Как и они.       Они под его властью.       Эрменгарда почувствовала, что эта мысль успокоила. Рената, Кэт, может, и другие стали его жертвами. Так в чём их вина?       Эрменгарда подняла глаза, встречаясь с его насмешливым взглядом. Но, гордо вздёрнув подбородок, вызвала удивление на его физиономии, что безмерно порадовало.       — Конечно, я сделаю. Мне и самой нужно зелье от беременности. Ты прав — оборотни не должны плодиться, это глупость. Когда нужно?       — Вчера, — разочарованно фыркнул он.       Эрменгарда кивнула и ответила:       — Посмотрю, чего не хватает и напишу список. В Косом переулке...       — Это теперь твоё дело. Завтра пойдёшь и купишь что нужно.       Он поднялся, прошёл к комоду, вынул из выдвижного ящика мешочек со звенящими монетами. Эрменгарда без сомнения протянула ладонь, и он опустил на неё кошелёк.       — Не трать попусту, — велел он. — У меня всегда деньги есть, но я не твой папаша, поняла?       — Меня не баловали, — с достоинством ответила она, отворачиваясь и собираясь уходить.       Эрменгарда уже была в коридоре, когда он сказал:       — Всегда заранее говори, что тебе нужно. Вещи, еда, что там ещё вам надо... Осень. Похолодает скоро.       Что-то дрогнуло в груди. Эрменгарда не думала об этом, была уверена, что проведёт в проклятом доме, словно в заточении, всю жизнь. В её саквояже не было ни демисезонной, ни зимней одежды, очевидно скупые предки рассчитывали на её скорую смерть.       Она не ожидала такой заботы от зверя. Проглотив ком в горле, Эрменгарда обернулась и посмотрела на него, желая увидеть — понять, что он чувствует, но наткнулась взглядом на его спину.       — Хорошо, — мягко произнесла она. — Спасибо.       Он ничего не ответил.       Её шаги отдалялись, а Фенрир вдруг ощутил что-то неприятное в груди. Какую-то мерзкую досаду.       Слабость.       С какой стати? Стоило ей чуть смягчиться... Она поблагодарила его. Это было вовсе не так, как с другими. Она не называет его «господином», «вожаком» или «хозяином». Она боится его, но не прогибается. Остаётся достойной даже в самых тяжёлых ситуациях. В ней есть сила даже теперь, когда её предали, растоптали и причинили боль.       — Ты, как я, — досадливо прошептал Фенрир, — только человек. Дьявол! — сердито рыкнул он, чувствуя, что думая о ней будто слабеет. Это неправильно, так не должно быть.       Вернувшись после обращения — уставший и голодный, — Фенрир первым делом скрыл следы своего пребывания в её комнате. Он убрал миску с водой и полотенце, которое свалилось с её лба на пол. Это были такие жалкие проявления заботы, но даже от этого становилось тошно.       Она никогда не должна понять, не должна почувствовать ничего. И вот он, как последний идиот, интересуется, не нужно ли ей что-нибудь. Кретин!       Фенрир злился на себя, ходя из угла в угол, словно зверь, запертый в клетке. Он размышлял, что, если спустя два года возьмёт Ренату или Кэт, которые всё это время безропотно ждут внимания, может тогда эта девчонка перестанет занимать его мысли. Какая ему разница, что её отдали ему в жёны — она не жена, просто самка. И всё же что-то странным образом угнетало его волю, его уверенность в собственной непоколебимости.       Он никогда ни о ком не заботился... вот так. Да, он приносил зелье тем, кому это точно было надо, тем, кто не мог уйти из логова без его разрешения. Но все прочие сами обеспечивали себя едой, жильём и зельями. Кто он — мамаша?! Да ни за что! Вервольф должен быть самостоятельным и способным обеспечить себя абсолютно всем, иначе это просто никому ненужная бестолочь.       Фенрир слышал, что она возится в кухне: переливает воду, стучит чем-то.       И вдруг зазвучал её ласковый голос. Она пела. Что-то тихое, заунывное, на незнакомом ему языке.       Фенрир никогда не слышал, чтобы кто-то пел, но почему-то догадался, что она пела. Это было как далёкое воспоминание, затерявшееся за прожитые годы. Её голос прерывался, очевидно она стирала и дыхание сбивалось, но она тихонько напевала, пока вдруг не замолчала. Стало даже жаль. Фенрир не понимал, зачем это нужно — петь. Но когда песня прервалась, захотелось понять, почему?       Он взбесился от досады и плюнул на пол, желая поскорее убраться из дома.       А Эрменгарда беззвучно смеялась над самой собой, спрятав лицо в ладонях. Она так давно не пела, даже забыла, каково это. И вдруг вспомнилась эта старая норвежская песня. Эрменгарда отчего-то была счастлива. Может быть, дело было в том, что она нашла причину — причину всего: своей бесконтрольной ревности и агрессии других самок. А может быть, предвкушала завтрашнюю прогулку в Косом переулке. Жаль, что он не вернул палочку, но, похоже, уже пробует доверять ей. Значит, она на верном пути.       И однажды она — Эрменгарда Розье — станет свободной.