Часть 7

      Тишина в купе, нарушаемая лишь ровным стуком колёс и время от времени тихим пощёлкиванием клюва Жнеца, висела плотной, почти осязаемой пеленой. Гарри снова углубился в «Окклюменцию», но теперь его концентрация была наполовину показной. Он отлично чувствовал на себе взгляд Дафны Гринграсс — тяжёлый, изучающий, лишённый прежней снисходительной насмешки. Появление орла-могильника, этого живого воплощения дикой мощи, безоговорочно признавшего его хозяином, резко изменило расстановку сил в этом маленьком вагонном мире. Теперь он был не просто незваным гриффиндорцем, а загадкой, которую амбициозная слизеринка явно жаждала разгадать.       Эту хрупкую, напряжённую тишину нарушила дверь купе, с скрежетом отъехавшая на этот раз без всякого стука.       В проёме стоял Блейз Забини. Высокий, темноволосый, с чертами, в которых угадывалась южная кровь, он держался с небрежной уверенностью. Его взгляд, скользнув по величественной птице на полке, лишь на мгновение задержался, выдав лёгкое удивление, но не страх. Затем он перевёл его на Гарри, потом на девушек.       — Моё место, кажется, заняли, — констатировал он ровным голосом, указывая подбородком на свой ранец, который Гарри так и не удосужился убрать.       — Забини, — кивнула Дафна, и в её голосе прозвучало нечто среднее между приветствием и предупреждением.       — Не беспокойся, Блейз, мы как раз собирались... — начала Трейси, но Забини мягко её перебил.       — Ничего. В других вагонах давка, как в клетке с кизляками. Составлю компанию, если, конечно, Поттер не возражает.       Гарри, почувствовав, что инициатива теперь в его руках, медленно закрыл книгу.       — Свободные места являются общедоступным ресурсом, — парировал он, цитируя саму Гринграсс.       На губах Забини дрогнула тень улыбки. Он вошёл, ловко убрал свой ранец в угол и опустился на сиденье рядом с Трейси, напротив Гарри. Воздух снова сгустился, но теперь его напряжение было иного рода — не враждебным, а скорее выжидательным.              Этого ожидания хватило ненадолго. Минут через двадцать поезд начал замедлять ход, проползая мимо очередной станции, и в коридоре послышались знакомые голоса — надменный, растягивающий слова и два других, подобострастных.       Дверь с силой отъехала, и в купе взирающе уставился Драко Малфой. На его мантии красовался новенький серебряный значок старосты. Позади, как тени, маячили Крэбб и Гойл.       — Ну конечно, — прошипел Малфой, его бледные глаза с ненавистью скользнули с Гарри на Жнеца, а затем на Забини. — Поттер в обществе отбросов и диких зверей. И Забини… подбираешь выброшенное гриффиндорцами?       Гарри медленно поднялся. Он не делал резких движений, но его фигура, ставшая за лето выше и заметно шире в плечах, сама по себе была аргументом. Теперь он не был тем тощим напуганным ребёнком, что рос в чулане, чьё недоедание было заметно под мешковатой одеждой. Разница в росте с Малфоем все еще была, но она перестала быть карикатурной.       — Малфой, — голос Гарри был тихим, но стальным. — Кажется, твой значок затмил последние крохи того, что служило тебе мозгом. Или ты здесь для того, чтобы продемонстрировать, как хорошо ты умеешь открывать двери? Старосты на это ведь и нужны?       Драко вспыхнул.       — А тебе, Поттер, не о чем беспокоиться, да? Твои обязанности закончились, едва успев начаться. Уизли, — он с отвращением выплюнул имя. — Дамблдор предпочёл Уизли. Великому Гарри Поттеру. Смешно, не правда ли? Твой верный щенок, который не может связать двух слов без помощи всезнайки Грейнджер, теперь будет отдавать тебе приказы.       Это попало в цель. Гарри сжал кулаки, чувствуя, как знакомая горячая волна гнева пытается прорвать его недавно возведённый ментальный бастион. Он силой воли оттолкнул её за стену.       — Рон заслужил это куда больше, — холодно сказал Гарри. — Он, по крайней мере, не прячется за спины своих дружков, когда дело доходит до настоящих дел. Мне вот интересно, кому твой отец положил золото в карман чтобы тебя сделали старостой?       Лицо Драко исказилось от чистой ненависти. Его рука дрогнула, будто он хотел схватиться за палочку.       — Не смей говорить о моём отце, Поттер! Ты ничего не понимаешь! Ты и твоя стая предателей крови…       — Эй, эй, Драко, — вдруг вмешался Блейз, его голос звучал лениво и насмешливо. — Успокойся. Значок ещё новый, а ты уже пытаешься его прогнуть от натуги. А ты, Поттер, — он перевёл взгляд на Гарри, — не кипятись. Если бы Уизли был таким уж никудышным старостой, Дамблдор бы не выбрал его. Разве что у директора внезапно испортилось чувство юмора, и он решил, что вид твоего лица на значке будет слишком пугающим для первокурсников.       Его шутка, адресованная обоим, повисла в воздухе. Драко фыркнул, но явно сбавил пыл. Гарри, почувствовав абсурдность ситуации, слегка расслабил плечи.       — Может, хватит? — спокойно, но властно произнесла Дафна, не отрываясь от своей книги. — Вы мешаете чтению. И привлекаете излишнее внимание.       Малфой зло посмотрел на Гарри, затем на Забини, и, бросив напоследок: «Увидимся в Хогвартсе, Поттер», — развернулся и ушёл, громко хлопнув дверью.       Блейз вздохнул.       — Ну вот, всегда я миротворец. С таким талантом мне бы в Министерство, на скучнейшую должность.       Гарри кивнул ему в знак благодарности. Забини ответил лёгким кивком. Обстановка разрядилась.       И тут Драко неожиданно вернулся. Без Крэбба и Гойла. На его лице играла сложная гримаса — смесь остаточной злобы и вынужденной обязанности.       — Поттер, — отрывисто бросил он, протягивая сложенный пергамент с зелёной сургучной печатью. — От матери.       Гарри, удивлённый, взял письмо. Драко, не сказав больше ни слова, развернулся и исчез.       Конверт был тяжёлым, из плотного пергамента. Печать — герб дома Блэк. Гарри медленно сломал сургуч и развернул лист.              «Гарри Поттеру.       Настоящее письмо я пишу в ответ на твой запрос, переданный через Люциуса. Признаюсь, его содержание стало для меня неожиданностью, как, полагаю, и для тебя стало откровением наше с тобой родство.       Дорея Поттер, урождённая Блэк, приходилась мне двоюродной тёткой. Она была женщиной с характером, что в нашей семье, надо сказать, не редкость. Её решение выйти за Карлуса Поттера, стало для её сестр, моей матери Друэллы и тёти Вальбурги, глубоким шоком. Однако даже они не могли отрицать её силы духа и верности избранному пути. В этом, полагаю, ты унаследовал не только её взрывной характер, но и её упрямство. Если исходить из того что я слышала о тебе от Драко       Я согласна на переписку. Не из сентиментальных соображений, а из уважения к памяти Дореи и к положению твоего рода. Поттеры — древняя и уважаемая чистокровная семья, чья история переплетается с нашей собственной куда теснее, чем ты, вероятно, представляешь. В нашем мире знание о своем прошлом — не роскошь, а необходимость. Особенно для тех, на кого смотрят все.       Будь осторожен в своих действиях, Гарри. Тени прошлого длинны, и не все они отбрасываются тёмными силами. Порой самые опасные тайны хранят стены, которые ты считаешь своими.       Жду твоего ответа.       Нарцисса Малфой,       урождённая Блэк.»              Гарри медленно сложил письмо, его разум бурлил. Выходка Малфоя, колкости о Роне — всё это отошло на второй план перед этим прямым посланием из мира, о котором он ничего не знал. Он смотрел в окно, на мелькающие поля, но видел не их, а образ никогда не известной ему бабушки — женщины со взрывным характером, чья судьба была так похожа на его собственную.       Он чувствовал, как с каждым часом, с каждой новой встречей и каждой новой тайной, Гарри Поттер отступает всё дальше, а Князь Певерелл и реинкарнация Индры выходят на первый план. И поезд нёс его навстречу этому новому — и старому — будущему.       Тишина, царившая между двумя молодыми людьми в коридоре, была обманчивой. Если Гарри погрузился в полное, почти монашеское сосредоточение, то Блейз, продолжая ловить снитч, краем глаза наблюдал за своим временным спутником. Его внимание привлек не сам факт чтения, а книга. Толстый том в простом, почти утилитарном переплете, без каких-либо тиснений или виньеток, разительно контрастировал с изящными изданиями, которые обычно можно было увидеть в руках у студентов Хогвартса.       Ловко поймав трепещущий снитч и зажав его в кулаке, Забини наклонил голову, пытаясь разглядеть название на корешке. Шрифт был чужеродным, кириллическим, но Блейз, выросший в семье, где ценили международные связи, кое-как мог его разобрать.       — «Инструкция по проведению расследований...» — медленно, с легкой картавинкой прочел он вслух. Его брови поползли вверх. Он свистнул, коротко и тихо, выражая неподдельное уважение. — Поттер, откуда у тебя эта реликвия? Это же учебник Отдельного корпуса магических жандармов. Говорят, их «Руководство по тактике» 1972 года издания на черном рынке стоит больше, чем чистокровный гиппогриф.       Гарри медленно оторвался от текста, подняв на Блейза взгляд, в котором читалась легкая досада от прерванной концентрации. Он на секунду задумался, стоит ли отвечать, но решил, что скрывать очевидное бессмысленно.       — Нашёл в «Флориш и Блоттс», в разделе иностранных изданий, — коротко ответил он, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. — Показалась интересной.       — «Интересной», — с насмешливым придыханием повторил Блейз, отпуская снитч, который тут же с жужжанием взмыл под потолок вагона. — Это всё равно что назвать дракона «милой ящеркой». Это не книга, Поттер, это... системный взлом. Мой отец пытался достать её для своей коллекции лет пять назад. Безуспешно. Российская Империя Магов не любит, когда их учебные материалы уплывают за границу. — Он снова поймал снитч, на этот раз резко, почти грубо, сжав его в ладони. Его игривое настроение куда-то испарилось, взгляд стал пристальным и оценивающим. — И что, там действительно разложено по полочкам, как выявлять предателей и раскрывать заговоры? Без всякой этой... британской сентиментальности?       В этот момент дверь купе с легким скрипом отъехала. На пороге стояли Дафна и Трейси, уже переодетые в безукоризненные школьные мантии. Похоже, они слышали последнюю реплику Блейза.       — Какие заговоры? — спросила Трейси, поправляя складку на своем галстуке.       — Поттер развлекается чтивом российских магических жандармов, — с лёгкой ухмылкой сообщил Блейз, кивая на книгу в руках Гарри. — Готовится к карьере. Или к чему-то менее официальному.       Взгляд Дафны Гринграсс, обычно холодный и отстраненный, упал на книгу, и в её глазах мелькнула та же искра профессионального интереса, что и у Забини. Она, в отличие от Трейси, понимала значение этого тома.       — «Инструкция» редакции 89-го года, — констатировала она без тени вопроса в голосе. Её тон был ровным, но Гарри уловил в нём лёгкое, почти неуловимое одобрение. — Поздравляю с находкой. Говорят, их методика анализа магического следа на три порядка точнее, чем та, что использует наше Министерство. Хотя и требует... более железной дисциплины ума.       Она посмотрела прямо на Гарри, и в её светло-голубых глазах читался безмолвный вопрос: «И для чего тебе, Гарри Поттер, инструменты имперской магической политической полиции?»       Гарри просто захлопнул книгу, спрятав её в складках своей ещё не сменённой дорожной одежды. Он не стал ничего отвечать. Пусть это останется одной из тех загадок, которые, как он уже понял, заставляли таких людей, как Гринграсс и Забини, относиться к нему с осторожным уважением, а не с привычным презрением.       — Кажется, пора и мне переодеться, — сказал он, отталкиваясь от стены. — Если, конечно, в нашем купе уже закончился сеанс дамского туалета.       Трейси фыркнула, Дафна лишь слегка приподняла бровь, пропуская его внутрь. Блейз, все еще сжимая в руке снитч, смотрел ему вслед с задумчивым, переоценивающим выражением на смуглом лице. В воздухе витало понимание, что Гарри Поттер взял с собой в этот учебный год не только гигантскую хищную птицу, но и куда более опасное оружие — знание. И от этого предстоящий год становился ещё интереснее.       Дверь купе закрылась, отсекая любопытные взгляды из коридора. В тесном пространстве повисло неловкое молчание. Теперь, без девичьего общества, атмосфера стала совсем иной — более мужской и одновременно более напряженной.       Первым двинулся Гарри. Он отложил книгу на сиденье и, повернувшись спиной к Забини — скорее по привычке к уединению, чем из-за стеснения, — снял куртку и потянулся за своей школьной мантией.       Блейз, тем временем, с небрежной грацией начал расстегивать свой дорогой кашемировый джемпер. Его взгляд, скользя по спине Гарри, невольно задержался. Он всегда считал Поттера тощим и нескладным. Но сейчас, когда тот стоял в простой футболке, стало видно, что за лето с «тощим» было покончено. Плечи стали заметно шире, спина — более очерченной, а движения — плавными и экономичными, выдававшими возросшую физическую силу и контроль над телом.       — Чёрт возьми, Поттер, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос Блейза. Гарри обернулся. Забини, уже в мантии, но с расстегнутым воротником, облокотился на полку и смотрел на него с откровенной, оценивающей ухмылкой. — Что они с тобой этим летом делали? Ты сейчас сложен куда лучше, чем на четвертом курсе. Если бы я был девчонкой... или имел склонность к гриффиндорской браваде, я бы, пожалуй, тебе отдался.       Шутка висела в воздухе — дерзкая, провокационная и, по меркам их пока еще хрупкого перемирия, довольно рискованная. Она балансировала на грани между мужским подтруниванием и откровенным флиртом.       Гарри, который обычно вспыхивал бы от подобного замечания, лишь медленно повернулся к нему лицом. Он не улыбнулся, но и не нахмурился. В его позе не было ни напряжения, ни смущения. Он просто смотрел на Забини, его изумрудные глаза за стеклами очков были спокойны и читали собеседника так же, как минуту назад он читал текст «Инструкции».       — Ценю предложение, Забини, — парировал Гарри ровным тоном, натягивая свою мантию. — Но, боюсь, мой график тренировок и чтения слишком плотный для романтических осложнений. Особенно с теми, кто не может поймать снитч, не привлекая всеобщего внимания.       Он произнес это абсолютно серьезно, лишь легкая искорка в глазах выдавала, что это парирование, а не отпор. Он не позволил вывести себя из равновесия и даже слегка контратаковал, вернув Забини его же снитч.       Блейз замер на секунду, его ухмылка стала шире и, возможно, чуть более искренней. Он явно не ожидал такой реакции — ни спокойной, ни остроумной.       — Жаль, — с преувеличенной меланхолией вздохнул он, наконец застегивая свой галстук. — Мои надежды рухнули. Придется искать утешение в обществе скучных слизеринок, которых больше волнует генеалогическое древо, чем... физическая форма.       Гарри лишь хмыкнул, закидывая свой сундук на полку. В этом странном, новом для него мире светской игры и скрытых уколов он начинал чувствовать себя чуть более уверенно. Это была другая война — война слов, взглядов и намёков. И, возможно, она была не менее опасной, чем дуэль на заклинания. Но, по крайней мере, здесь в качестве оружия можно было использовать иронию и самообладание. А это было куда интереснее, чем очередное «Экспеллиармус».       Когда поезд, наконец, остановился на станции Хогсмид, Гарри одним из первых вышел в прохладный вечерний воздух. Жнец, до этого сидевший у него на плече неподвижной тенью, мощно взмахнул крыльями и, описав над головами изумлённых студентов широкую дугу, устремился в сторону тёмных очертаний замка. Гарри лишь кивком проводил его взглядом — они уже договорились о встрече у лесной опушки. Он огляделся, привычно ища в толпе рыжую голову Рона или пышные волосы Гермионы. Вместо этого он почти сразу наткнулся на Джинни, которая, казалось, тоже искала кого-то в толпе.       — Гарри! — окликнула она, протискиваясь к нему. — Ты не видел Рона?       — Нет, я только что вышел, — ответил он, отводя её в сторону от потока студентов. — А где Хагрид? Ты не видела его?       Гарри почувствовал запах сосен, росших вдоль дорожки, которая вела к озеру. Он сошел на перрон и огляделся, ожидая услышать голос Хагрида:        «Первокурсники, сюда! Эй, первокурсники!»       Но он не прозвучал. Вместо него — совсем другой голос, бодрый, женский:       — Первокурсники, прошу построиться здесь! Первокурсники, ко мне!       Качаясь, приблизился фонарь, и при его свете Гарри увидел выступающий подбородок и строгую прическу профессора Граббли-Дерг — волшебницы, которая в прошлом году некоторое время преподавала вместо Хагрида уход за магическими существами.       — А где же Хагрид? — вслух проговорил он.       — Не знаю, — сказала Джинни. — Давай-ка отойдем, мы загораживаем дверь.       — Да, конечно…       Двигаясь по перрону и через здание вокзала, Гарри и Джинни разошлись. В толкучке Гарри всматривался во тьму — искал Хагрида. Он должен быть здесь, Гарри очень на это рассчитывал. Встреча с Хагридом была одной из главных радостей, которые он предвкушал. Но Хагрида не было.        «Не мог же он уйти из школы, — говорил себе Гарри, медленно протискиваясь в толпе сквозь узкую дверь и выходя к дороге. — Ну, простудился, мало ли что…»       Он огляделся в поисках Рона и Гермионы, желая спросить у них, что они думают о новом появлении профессора Граббли-Дерг, но их рядом не было, так что он просто дал потоку вынести себя на обочину темной, мокрой от дождя дороги, которая шла мимо станции Хогсмид.       На ней стояло около сотни безлошадных карет, которые всегда возили в замок учеников начиная со второго курса. Гарри повернулся было, чтобы найти наконец Рона и Гермиону, но тут же вновь перевел взгляд на кареты.       Сегодня они не были безлошадными. Между оглоблями стояли существа, которых Гарри, если бы потребовалось подобрать для них имя, наверно, назвал бы лошадьми, хотя в них было и нечто от пресмыкающихся. Плоти — ровно никакой, только черная шкура, облегающая скелет, видимый до мельчайшей косточки. Головы как у драконов. Глаза белые, без зрачков, широко открытые. И вдобавок большие, растущие из холки черные кожистые крылья — ни дать ни взять крылья гигантских летучих мышей. Странно, зловеще выглядели во мраке эти существа, которые стояли совершенно неподвижно и беззвучно. Гарри не понимал, зачем вдруг понадобились эти жуткие лошади, — ведь кареты прекрасно могут двигаться сами.       — А где Сыч? — раздался у него за спиной голос Рона.       — Его эта Полумна взяла, — сказала, быстро обернувшись, Джнни.       Чуть поодаль Драко Малфой при поддержке Крэбба, Гойла, Пэнси Паркинсон и еще двоих-троих расталкивал робких второкурсников, чтобы карета целиком досталась его компании. Спустя несколько мгновений из толпы, тяжело дыша, появилась Гермиона.       — Малфой сейчас омерзительно обошелся с одним первокурсником. Я точно буду на него жаловаться! И трех минут еще не носит значка, а уже обижает людей направо и налево… А где Живоглот?       — У Джинни, — ответил Гарри. — Вон она…       Джинни с извивающимся Живоглотом в руках только что возникла в поле зрения.        — Спасибо, — сказала Гермиона, забирая у Джинни кота. — Пошли найдем свободную карету, пока они еще есть…        — Мне еще Сыча надо взять! — возразил Рон, но Гермиона уже двинулась к ближайшему незанятому экипажу. Гарри остался с Роном.        — Что это за звери такие, как ты думаешь? — спросил он, кивком показывая на жутких лошадей, мимо которых как ни в чем не бывало потоком шли ученики.       — Какие звери?       — Ну лошади…       Появилась Полумна с Сычиком в клетке. Крохотная совушка, как обычно, взволнованно верещала.       — Вот, пожалуйста, — сказала Полумна. — Какой милый совеночек!       — Да, ничего, — угрюмо отозвался Рон. — Ну ладно, пошли сядем… Что ты говоришь, Гарри?       — Я спрашиваю, что это за чудо-лошади? — сказал Гарри, двинувшись с Роном и Полумной к экипажу, в котором уже сидели Гермиона и Джинни.       — Какие еще лошади?       — Которые повезут кареты! — ответил Гарри с раздражением: ведь они проходили в каком-нибудь шаге от ближайшего из существ, которое разглядывало их пустыми белыми глазами. Рон, однако, был явно озадачен.       — Да о чем ты, никак не пойму?       — Вот о чем — посмотри!       Гарри схватил Рона за руку и повернул так, чтобы его лицо оказалось прямо перед мордой крылатого коня. Поглядев секунду-другую, Рон перевел глаза на Гарри.       — На что ты предлагаешь мне смотреть?       — Да на эту, которая между оглобель! Которая в карету запряжена! Вот же она перед тобой…       Но Рон по-прежнему таращился на него с полным непониманием, и Гарри пришла в голову диковинная мысль.       — Ты… ты не можешь их видеть?       — Кого?       — Тех, которые запряжены в кареты.       Рон встревожился не на шутку.       — Да что с тобой, Гарри?       — Со мной? Ничего…       Гарри пришел в смятение. Вот же она перед ним, черная лошадь, гладкая шкура поблескивает, отражая тусклый свет из вокзальных окон, из ноздрей в прохладном вечернем воздухе поднимается пар. И все же, если только Рон не шутит — а шутка в этом случае была бы очень глупая, — Рон не видит ее совсем.       — Ну что, может, сядем все-таки? — неуверенно предложил Рон, глядя на Гарри с беспокойством.       — Да-да, — сказал Гарри. — Пошли…       — Не волнуйся, — произнес вдруг призрачный голос, когда Рон исчез в темной карете. — Ты не сходишь с ума, ничего такого. Я тоже их вижу.       — Видишь? — в страшном волнении переспросил Гарри, поворачиваясь к Полумне. В ее больших серебристых глазах он увидел отражения крылатых коней.       — Да, — сказала Полумна. — Вижу всякий раз, как сюда приезжаю. Они всегда везут эти кареты. Так что не беспокойся. Ты не больший псих, чем я.        Гарри полез в карету, но его ум, уже отравленный системным подходом «Инструкции», не успокоился. Он видел то, что не видели другие. Опять. В прошлый раз это было зеркало, показывающее желания — эфемерная психология. Теперь перед ним были массивные скелеты с крыльями, реальные настолько, что он чувствовал исходящий от них холодок, не имеющий отношения к вечернему воздуху. Он видел следы смерти, прирученные и запряжённые. И если Полумна видела их всегда, значит, это не галлюцинация. Это особенность восприятия. Вопрос: связана ли она с тем, что он держал в руках воскресшего Волан-де-Морта? Или с тем, что в нём самом дремала тень Индры, который тоже был близок к конечным границам? Мысли тексли холодно и чётко, заглушая тревогу. Это была не паранойя, а сбор данных.              ******************************************************************              Гарри не хотел сообщать остальным, что у него с Полумной одна и та же галлюцинация, если это действительно была галлюцинация. Поэтому, заняв свое место в карете и захлопнув за собой дверь, он уже не говорил о лошадях. Однако он невольно то и дело поглядывал в окно на темные лошадиные фигуры.       — Все видели эту Граббли-Дерг? — спросила Джинни. — Что она, интересно, тут делает? Ведь не мог же Хагрид уйти из школы, правда?       — Я была бы рада, если бы он ушел, — сказала Полумна. — По-моему, он не ахти какой учитель.       — Он отличный учитель! — хором возразили рассерженные Гарри, Рон и Джинни.       Гарри посмотрел на Гермиону. Она кашлянула и быстро сказала:       — Да… он очень хороший.       — А мы в Когтевране считаем, что на него без смеха нельзя смотреть, — не смутившись, сказала Полумна.       — Значит, у вас погано с чувством юмора! — рявкнул Рон. Карета тем временем, скрипя колесами, поехала.       Полумну грубость Рона, казалось, не обеспокоила нисколько. Мало того — она некоторое время равнодушно смотрела на него, как смотрят не слишком интересную телепередачу.       Громыхая и покачиваясь, кареты цепочкой двигались по дороге. Когда их экипаж между двумя высокими колоннами, увенчанными фигурами крылатых вепрей, въезжал на территорию школы, Гарри прильнул к окну, надеясь увидеть огонек в хижине Хагрида на краю Запретного леса. Но на всей территории было совершенно темно. Замок Хогвартс между тем становился все ближе — могучая громада башен нависала над ними, выделяясь угольно-черным пятном на фоне темного неба. Яркими прямоугольниками в этом темном пятне светились окна.       У каменных ступеней, ведущих к дубовым входным дверям замка, кареты с лязгом остановились. Гарри вышел из экипажа первым. Он повернулся и опять стал искать глазами свет в домике на опушке леса, но там не было никаких признаков жизни. Боясь расстаться с призрачной надеждой на то, что лошади ему померещились, Гарри неохотно перевел взгляд на кареты и, конечно, снова увидел эти странные скелетоподобные существа. Они тихо стояли, овеваемые прохладным вечерним воздухом, и таращили пустые белые глаза.       Гарри и раньше видел однажды такое, чего Рон не видел, но то было отражение в зеркале — нечто куда менее материальное, чем сотня здоровенных тварей, достаточно сильных, чтобы везти тяжелые кареты. Если верить Полумне, они всякий раз их везли, но были невидимы. Почему же он, Гарри, вдруг их увидел? И почему Рон — нет?       — Идешь ты или нет? — прозвучал рядом голос Рона.       — А… да, — быстро сказал Гарри, и они влились в толпу, торопливо поднимающуюся к дверям по каменной лестнице.       Вестибюль был ярко освещен факелами, и шаги учеников по мощенному каменными плитами полу отдавались в нем эхом. Все двигались направо, к двустворчатой двери, которая вела в Большой зал. Предстоял пир по случаю начала учебного года.       В Большом зале школьники рассаживались по факультетам за четырьмя длинными столами. Вверху простирался беззвездный черный потолок, неотличимый от неба, которое можно было видеть сквозь высокие окна. Вдоль столов в воздухе плавали свечи, освещая серебристых призраков, сновавших по залу, и учеников, которые оживленно переговаривались, обменивались летними новостями, выкрикивали приветствия друзьям с других факультетов, разглядывали друг у друга новые мантии и фасоны стрижки. И опять Гарри заметил, что, когда он идет мимо, некоторые наклоняются друг к другу и перешептываются. Он стиснул зубы и постарался вести себя так, словно ничего не замечает и ему ни до чего нет дела.       Полумна отделилась от них и отправилась за стол Когтеврана. Едва они дошли до стола Гриффиндора, как Джинни позвали друзья-четверокурсники, и она села с ними. Гарри, Рон, Гермиона и Невилл нашли себе четыре места подряд у середины стола. По одну сторону от них сидел Почти Безголовый Ник, факультетский призрак Гриффиндора, по другую — Парвати Патил и Лаванда Браун, которые поздоровались с Гарри как-то нарочито беззаботно и дружелюбно, не оставив у него сомнений в том, что перестали перемывать ему косточки лишь мгновение назад. Впрочем, у него на уме были более важные вещи: через головы учеников он смотрел на преподавательский стол, который шел вдоль главной стены зала.       — Его тут нет.       Рон и Гермиона смотрели туда же, хотя особенно вглядываться не было нужды: рост Хагрида позволил бы сразу увидеть его в любой компании.       — Не мог же он совсем уйти из школы, — сказал Рон с легкой тревогой в голосе.       — Конечно не мог, — твердо проговорил Гарри.       — Может быть, с ним… случилось что-нибудь? — беспокойно спросила Гермиона.       — Нет, — мгновенно ответил Гарри.       — Где же он тогда?       После паузы Гарри очень тихо — так, чтобы не услышали Невилл, Парвати и Лаванда, — сказал:       — Может быть, он еще не вернулся? Ну, вы понимаете… с задания. Которое ему поручил Дамблдор.       — Да… да, пожалуй, — согласился Рон, вроде бы успокоившись. Но Гермиона, прикусив губу, все оглядывала преподавательский стол, точно хотела найти там какое-то окончательное объяснение отсутствия Хагрида.       — А это кто? — резко спросила она, показывая на середину преподавательского стола.       Гарри посмотрел туда же, куда и она. Первым он увидел профессора Дамблдора, сидевшего в центре длинного стола в своем золоченом кресле с высокой спинкой. На нем были темно-фиолетовая мантия с серебристыми звездами и такая же шляпа. Дамблдор склонил голову к сидевшей рядом женщине, которая что-то говорила ему на ухо. Она выглядела, подумал Гарри, как чья-нибудь вечно незамужняя тетушка. Пухлая и приземистая, с короткими курчавыми мышино-каштановыми волосами, она повязала голову ужасающей ярко-розовой лентой под цвет пушистой вязаной кофточки, которую надела поверх мантии. Вот она чуть повернула голову, чтобы отпить из кубка, и Гарри, к своему ужасу, узнал это бледное жабье лицо и выпуклые, с кожистыми мешками глаза.       — Это же Амбридж!       — Кто-кто? — спросила Гермиона.       — Она была на разбирательстве моего дела, она работает у Фаджа!       — Кофточка что надо! — ухмыльнулся Рон.       — Работает у Фаджа… — нахмурившись, повторила Гермиона. — И что, в таком случае, она делает здесь?       — Понятия не имею…       Гермиона, сощурив глаза, оглядывала преподавательский стол.       — Нет, — пробормотала она, — нет, конечно…       Гарри не понял, что она имеет в виду, но спрашивать не стал; его внимание переключилось на профессора Граббли-Дерг, которая только что появилась позади преподавательского стола. Протиснувшись к дальнему его концу, она заняла место, где должен был сидеть Хагрид. Это значило, что первокурсники уже пересекли озеро и вошли в замок. И действительно, несколько секунд спустя дверь, которая вела в Большой зал из вестибюля, отворилась. В зал потянулась длинная вереница испуганных новичков, возглавляемая профессором Макгонагалл, которая несла табурет с древней Волшебной шляпой, во многих местах заплатанной и заштопанной. На тулье Шляпы около сильно потрепанных полей виднелся широкий разрез.       Разговоры в Большом зале разом умолкли. Первокурсники выстроились вдоль преподавательского стола лицом к остальным ученикам. Профессор Макгонагалл бережно поставила перед ними табурет и отступила.       Лица первокурсников, освещаемые огоньками свечей, казались очень бледными. Одного мальчонку, стоявшего в середине шеренги, била дрожь. Гарри на миг вспомнилось, какой ужас испытывал он сам, стоя на их месте в ожидании неведомого испытания, которое должно было определить, на каком факультете он будет учиться.        Вся школа ждала, затаив дыхание. И вот разрез на тулье открылся, как рот, и Волшебная шляпа запела:       В стародавние дни, когда я была новой,       Те, что с целью благой и прекрасной       Школы сей вчетвером заложили основы,       Жить хотели в гармонии ясной.              Мысль была у них общая — школу создать,       Да такую, какой не бывало,       Чтобы юным познанья свои передать,       Чтобы магия не иссякала.              «Вместе будем мы строить, работать, учить!» —       Так решили друзья-чародеи,       По-иному они и не думали жить,       Ссора — гибель для общей идеи.              Слизерин с Гриффиндором — вот были друзья!       Пуффендуй, Когтевран — вот подруги!       Процветала единая эта семья,       И равны были магов заслуги.              Как любовь несогласьем смениться могла?       Как содружество их захирело?       Расскажу я вам это — ведь я там была.       Вот послушайте, как было дело.              Говорит Слизерин: «Буду тех только брать,       У кого родовитые предки».       Говорит Когтевран: «Буду тех обучать,       Что умом и пытливы и метки».              Говорит Гриффиндор: «Мне нужны смельчаки,       Важно дело, а имя — лишь слово».       Говорит Пуффендуй: «Мне равно все близки,       Всех принять под крыло я готова».              Расхожденья вначале не вызвали ссор,       Потому что у каждого мага       На своем факультете был полный простор:       Трудолюбие, ум, хитрость, отвага              Гриффиндор принимал лишь одних храбрецов,       Дерзких в битве, работе и слове.       Слизерин брал таких же, как он, хитрецов,       Безупречных к тому же по крови.              Когтевран проницательность, сила ума,       Пуффендуй — это все остальные.       Мирно жили они, свои строя дома,       Точно братья и сестры родные.              Так счастливые несколько лет протекли,       Много было успехов отрадных.       Но потом втихомолку раздоры вползли       В бреши слабостей наших досадных.              Факультеты, что мощной четверкой опор       Школу некогда прочно держали,       Ныне, ярый затеяв о первенстве спор,       Равновесье свое расшатали.              И казалось, что Хогвартс ждет злая судьба,       Что к былому не будет возврата.       Вот какая шла свара, какая борьба,       Вот как брат ополчился на брата.              И настало то грустное утро, когда       Слизерин отделился чванливо,       И, хотя поутихла лихая вражда,       Стало нам тяжело и тоскливо.              Было четверо — трое осталось. И нет       С той поры уже полного счастья.       Так жила наша школа потом много лет       В половинчатом, хрупком согласье.              Ныне древняя Шляпа пришла к вам опять,       Чтобы всем новичкам в этой школе       Для учебы и жизни места указать, —       Такова моя грустная доля.              Но сегодня я вот что скажу вам, друзья,       И никто пусть меня не осудит:       Хоть должна разделить я вас, думаю я,       Что от этого пользы не будет.              Каждый год сортировка идет, каждый год…       Угрызеньями совести мучась,       Опасаюсь, что это на нас навлечет       Незавидную, тяжкую участь.              Подает нам история сумрачный знак,       Дух опасности в воздухе чую.       Школе «Хогвартс» грозит внешний бешеный враг,       Врозь не выиграть битву большую.              Чтобы выжить, сплотитесь — иначе развал,       И ничем мы спасенье не купим.       Все сказала я вам. Кто не глух, тот внимал.       А теперь к сортировке приступим.       Шляпа умолкла и замерла.       Раздались аплодисменты, но на этот раз — Гарри не помнил, чтобы такое случалось раньше, — они сопровождались тихим говором и перешептываниями. По всему Большому залу ученики обменивались репликами с соседями, и Гарри, хлопая вместе со всеми, прекрасно понимал, чем вызваны всеобщие толки.       — Разошлась она что-то в этом году, — сказал Рон, удивленно вскинув брови.       — Не то слово, — согласился Гарри, но его мысли ушли дальше простого удивления.       Шляпа не просто давала совет. Она делала стратегическую оценку. "Внешний бешеный враг", "врозь не выиграть битву" — это язык военного доклада, а не философские размышления. Она констатировала факт: Хогвартс как система разбалансирован, а внешняя угроза уже здесь. Вопрос: считает ли Шляпа врагом Волан-де-Морта, Министерство, или что-то третье? Он посмотрел на преподавательский стол, на улыбающуюся Амбридж в её розовом. Координаты одного врага уже были на радаре. Шляпа лишь подтвердила его расчёты.       — Было раньше такое, чтобы она предостерегала школу? — спросила Гермиона с ноткой тревоги в голосе.       — Безусловно, было, — авторитетно ответил Почти Безголовый Ник, наклонясь к ней и пройдя при этом сквозь Невилла (Невилл вздрогнул — ощущение, прямо скажем, не из приятных). — Шляпа считает своим святым долгом выступить с должным предостережением, когда она чувствует…       Но тут он увидел, что профессор Макгонагалл, которая должна была теперь вызывать первокурсников, смотрит на шепчущихся испепеляющим взором. Почти Безголовый Ник поднес к губам прозрачный палец, благонравно выпрямился и замер. Шепотки разом утихли. Грозно окинув напоследок взглядом столы всех четырех факультетов, профессор Макгонагалл опустила глаза к длинному свитку пергамента и назвала первое имя:       — Аберкромби Юан.       Вперед, спотыкаясь, вышел охваченный страхом мальчик, которого Гарри приметил чуть раньше. Он надел Шляпу, голова не утонула в ней целиком лишь благодаря большим оттопыренным ушам. Шляпа на мгновение задумалась, потом разрез в нижней части тульи снова зашевелился, и прозвучало:       — Гриффиндор!       Гарри, как и другие гриффиндорцы, громко зааплодировал, и Юан Аберкромби проковылял к их столу и сел; вид у него был такой, словно он мечтал провалиться сквозь пол и никогда больше не показываться никому на глаза.       Мало-помалу длинная шеренга новичков рассасывалась. В паузах между озвучиванием имен и решениями Шляпы до Гарри доносилось громкое урчание в животе у Рона. Наконец Целлер Роза была зачислена в Пуффендуй, и профессор Макгонагалл, взяв табурет со Шляпой, вышла из зала. Встал директор школы профессор Дамблдор.       Какими бы горькими ни были чувства, которые Гарри в последнее время испытывал на его счет, вид стоящего перед залом Дамблдора вселял некое успокоение. Отсутствие Хагрида и лошади-драконы стали неприятными сюрпризами, омрачившими прибытие в Хогвартс, которого он ждал с таким нетерпением. Словно фальшивые ноты в знакомой песне. Но по крайней мере в одном все обстояло так, как и должно было: перед пиром по случаю начала учебного года директор встает и обращается к школе с приветственным словом.       — Нашим новичкам, — звучно заговорил Дамблдор, сияя улыбкой и широко распахнув объятия, — добро пожаловать! Нашей старой гвардии — добро пожаловать в насиженные гнезда! Придет еще время для речей, но сейчас время для другого. Уплетайте за обе щеки!       Под общий смех и одобрительные аплодисменты Дамблдор аккуратно сел и перекинул длинную бороду через плечо, чтобы не лезла в тарелку. А тем временем в зале, откуда ни возьмись, появилась еда, и в таком количестве, что все пять длинных столов ломились от мяса, пирогов, овощных блюд, хлеба, соусов и кувшинов с тыквенным соком.       — Кла-асс, — простонал изголодавшийся Рон и, потянувшись к ближайшему блюду с отбивными котлетами, стал наваливать их себе на тарелку под тоскливым взором Почти Безголового Ника.        — Ты что-то начал говорить перед распределением, — напомнила призраку Гермиона. — Насчет предостережений, которые высказывала Шляпа.        — Да-да, — сказал Ник, который был рад поводу отвернуться от Рона, уплетавшего жареную картошку с почти неприличным аппетитом. — Я несколько раз слышал ее предостережения во времена, когда школе грозили большие беды. И всегда, конечно, она говорила одно и то же: сплотитесь, обретите силу изнутри.        — Окуа ляа мое на, шошое ози еда? — спросил Рон.        С таким набитым ртом, подумал Гарри, хоть что-то выговорить — уже достижение.        — Прошу прощения? — учтиво переспросил Почти Безголовый Ник.        Гермиона метнула в Рона негодующий взгляд, он с трудом проглотил недожеванное и сказал:        — Откуда Шляпа может знать, что школе грозит беда?        — Не имею понятия, — ответил Почти Безголовый Ник. — Впрочем, разумеется, она живет в кабинете Дамблдора, и могу предположить, что она улавливает там некие веяния.        — И она хочет, чтобы все факультеты жили в дружбе? — спросил Гарри, глядя на стол Слизерина, где властвовал Драко Малфой. — Держи карман шире.        — Ты не должен так думать, — упрекнул его Ник. — Мирное сотрудничество — это ключ ко всему. Хотя мы, привидения, тоже разделены на факультеты, мы поддерживаем между собой дружеские связи. Несмотря на борьбу за первенство между Гриффиндором и Слизерином, я ни за что не стал бы искать ссоры с Кровавым Бароном.        — Только потому, что ты жутко его боишься, — сказал Рон.        Почти Безголовый Ник был глубоко оскорблен.        — Я — боюсь? Смею утверждать, что сэр Николас де Мимси-Дельфингтон ни разу в жизни не возбудил подозрения в трусости! Благородная кровь, текущая в моих жилах…        — Кровь? — переспросил Рон. — Разве у тебя есть…        — Фигура речи! — перебил его Почти Безголовый Ник, уязвленный теперь настолько, что голова на почти разрубленной шее опасно задрожала. — Надеюсь, мне, которому недоступны радости еды и питья, все же позволено употреблять те слова, какие я считаю нужным? Впрочем, заверяю вас: я давно уже привык к шуточкам учеников по поводу моей смерти!        — Ник, он же не смеялся над тобой! — воскликнула Гермиона, бросив на Рона уничтожающий взгляд.        К несчастью, рот Рона был опять набит так, что, казалось, вот-вот будет взрыв, и он смог произнести только: «Яэ хоэ иа оиеть», что Ник, судя по всему, не расценил как достаточное извинение. Взмыв в воздух, он поправил шляпу с пером и полетел от них к другому концу стола, где нашел себе место между братьями Криви — Колином и Деннисом.        — Ну, Рон, ты даешь! — гневно прошипела Гермиона.        — В чем дело? — возмутился Рон, проглотив наконец то, что у него было во рту. — Мне простой вопрос нельзя задать?        — Ладно, проехали, — раздраженно сказала Гермиона, и оба всю оставшуюся трапезу обиженно промолчали.        Гарри слишком привычны были перепалки Рона и Гермионы, чтобы пытаться их примирить. Куда разумнее было потратить время на бифштекс, запеканку с почками и большой кусок любимого пирога с патокой.        Когда ученики покончили с едой и гомон в зале опять сделался громче, Дамблдор вновь поднялся на ноги. Разговоры мгновенно умолкли. Все повернулись к директору. Гарри между тем ощущал приятную сонливость. Где-то наверху его ждала кровать с четырьмя столбиками, чудесно мягкая, теплая…        — Теперь, когда мы начали переваривать этот великолепный ужин, я, как обычно в начале учебного года, прошу вашего внимания к нескольким кратким сообщениям, — сказал Дамблдор. — Первокурсники должны запомнить, что лес на территории школы — запретная зона для учеников. Некоторые из наших старших школьников, надеюсь, теперь уже это запомнили. (Гарри, Рон и Гермиона обменялись ухмылками.) Мистер Филч, наш школьный смотритель, попросил меня — как он утверждает, в четыреста шестьдесят второй раз — напомнить вам, что в коридорах Хогвартса не разрешается применять волшебство. Действует и ряд других запретов, подробный перечень которых вывешен на двери кабинета мистера Филча… У нас два изменения в преподавательском составе. Мы рады вновь приветствовать здесь профессора Граббли-Дерг, которая будет вести занятия по уходу за магическими существами. Я также с удовольствием представляю вам профессора Амбридж, нашего нового преподавателя защиты от Темных искусств.        Прозвучали вежливые, но довольно вялые аплодисменты, во время которых Гарри, Рон и Гермиона обменялись взглядами, выражавшими легкую панику: Дамблдор не сказал, как долго Граббли-Дерг будет преподавать. Дамблдор продолжал:        — Отбор в команды факультетов по квиддичу будет происходить…        Он умолк и с недоумением посмотрел на профессора Амбридж. Поскольку стоя она была лишь ненамного выше, чем сидя, все не сразу поняли, почему Дамблдор перестал говорить. Но тут послышалось ее негромкое «кхе, кхе» и стало ясно, что она поднялась на ноги и намерена держать речь.        Замешательство Дамблдора продлилось всего какую-нибудь секунду. Затем он проворно сел и уставил на профессора Амбридж пытливый взгляд, точно ничего на свете не желал сильнее, чем услышать ее выступление. Но другие преподаватели не сумели так искусно скрыть свое изумление. Брови профессора Стебль исчезли под растрепанными волосами, губы профессора Макгонагалл стали тоньше, чем Гарри когда-либо у нее видел. Ни разу еще новый учитель не осмелился перебить Дамблдора. Многие школьники ухмыльнулись: эта особа явно не знала, как принято вести себя в Хогвартсе.       — Благодарю вас, директор, — жеманно улыбаясь, начала Амбридж, — за добрые слова приветствия.       Голосок у нее был высокий, девчоночий, с придыханием, и Гарри опять почувствовал сильнейший прилив необъяснимой неприязни. Он знал одно: что все в ней, от глупого голоска до пушистой розовой кофточки, вызывает у него отвращение. Она еще раз мелко откашлялась — «кхе, кхе» — и продолжала:       — Как приятно, доложу я вам, снова оказаться в Хогвартсе! — Она опять улыбнулась, обнажив очень острые зубы. — И увидеть столько обращенных ко мне счастливых маленьких лиц!       Гарри оглядел зал, но счастливых лиц что-то не приметил. Наоборот, все были неприятно удивлены тем, что к ним обращаются как к пятилетним.       — Я с нетерпением жду знакомства с каждым из вас и убеждена, что мы станем очень хорошими друзьями!       Школьники начали переглядываться, некоторые с трудом подавляли смех.       — Я согласна с ней дружить только при условии, что мне не придется с ней меняться и брать эту кофточку, — шепнула Парвати Лаванде, и обе они беззвучно захихикали.       Профессор Амбридж снова издала свое «кхе, кхе», но когда она опять заговорила, восторженного придыхания в голосе уже почти не слышалось. Он звучал куда более деловито. Слова были скучными и как будто вызубренными.       — Министерство магии неизменно считало обучение юных волшебников и волшебниц делом чрезвычайной важности. Редкостные дарования, с которыми вы родились, могут быть растрачены впустую, если их не развивать и не оттачивать бережными наставлениями. Древние навыки, которые выделяют волшебное сообщество из всех прочих, должны передаваться из поколения в поколение — иначе мы потеряем их навсегда. Беречь, приумножать и шлифовать сокровища магических познаний, накопленные нашими предками, — первейшая обязанность тех, кто посвятил себя благородному делу преподавания.       Тут профессор Амбридж сделала паузу и легонько кивнула коллегам, ни один из которых на этот знак внимания не ответил. Профессор Макгонагалл так сурово нахмурила темные брови, что стала очень похожа на хищную птицу. Гарри явственно увидел, как она обменялась многозначительным взглядом с профессором Стебль. Амбридж между тем в очередной раз кхекхекнула и заговорила дальше:       — Каждый новый директор Хогвартса привносил в трудное дело руководства этой древней школой нечто новое, и так оно и должно быть, ибо без прогресса нашим уделом стали бы застой и гниение. Однако прогресс ради прогресса поощрять не следует, ибо большая часть наших проверенных временем традиций в пересмотре не нуждается. Итак, необходимо равновесие между старым и новым, между постоянством и переменами, между традицией и новаторством…       Гарри почувствовал, что его внимание ослабевает, но не от скуки, а от профессионального раздражения. Его, прочитавшего «Инструкцию», пусть и не всю, но все же, коробила не столько напыщенность, сколько бездарная манипуляция. Все эти «прогресс ради прогресса», «сохранение традиций» — классические приёмы двойного кодирования из первой главы: сказать ничего, чтобы создать видимость смысла. Настоящая цель была спрятана между строк: «искореняя то, чему нет места в нашей жизни». Вот оно. Ключевая директива. Под «не имеющим места» могли понимать что угодно: спонтанную магию, критическое мышление, Дамблдора… или мальчика, который видел смерть. Он поймал взгляд Гермионы и увидел в нём то же самое, не детское возмущение, а холодное понимание сапёра, нашедшего мину. Враг не просто у ворот. Он получил кафедру и говорил с ними сладким голоском.       Профессор Амбридж вольного поведения учеников как будто не замечала. Казалось, начнись под самым носом у нее буйный мятеж — она все равно договорила бы до конца. Преподаватели, однако, по-прежнему слушали ее очень внимательно. Гермиона, судя по всему, не упускала ни единого слова Амбридж, но по ней было видно, что слова эти ей совсем не по нутру.       — …потому что иные из перемен приносят подлинное улучшение, в то время как другие с течением лет выявляют свою ненужность. Точно также некоторые из старых обычаев подлежат сохранению, тогда как от тех из них, что обветшали и изжили себя, следует отказаться. Сделаем же шаг в новую эру — в эру открытости, эффективности и ответственности, сохраняя то, что заслуживает сохранения, совершенствуя то, что должно быть усовершенствовано, искореняя то, чему нет места в нашей жизни.       Она села. Дамблдор похлопал. Педагоги последовали его примеру, но Гарри заметил, что некоторые сомкнули ладони всего раз или два. Присоединился и кое-кто из учеников, но большей частью они просто прозевали конец речи, которой не слушали, и, прежде чем они могли зааплодировать по-настоящему, Дамблдор снова встал.       — Благодарю вас, профессор Амбридж, за чрезвычайно содержательное выступление, — сказал он с легким поклоном. — Итак, я продолжу. Отбор в команды по квиддичу будет происходить…       — Это точно, что содержательное, — вполголоса заметила Гермиона.       — Только не говори, что тебе понравилось, — тихо сказал Рон, повернув к Гермионе лоснящееся от сытости лицо. — Одна из самых занудных речей, какие я слышал. А ведь я рос с Перси.       — «Содержательное» и «понравилось» — разные вещи, — сказала Гермиона. — Эта речь очень многое объясняет. Как вам вот это: «Прогресс ради прогресса поощрять не следует»? Или еще: «Искореняя то, чему нет места в нашей жизни»?       — Ну, и что это означает? — нетерпеливо спросил Рон.       — А я тебе скажу, что это означает, — сказала Гермиона зловеще. — Означает то, что Министерство вмешивается в дела Хогвартса.       Тем временем все вокруг зашумели и засуетились. Дамблдор, пока они разговаривали, объявил торжество оконченным. Ученики начали вставать и двигаться к выходу. Гермиона взволнованно вскочила на ноги.       — Рон, мы же должны показать первокурсникам дорогу!       — Ах, да, — сказал Рон, который явно про это забыл. — Эй! Эй, вы! Мелкота!       — Рон!       — А кто они, по-твоему? Великаны, что ли?       — Может, они и маленькие, но не смей называть их мелкотой! Первокурсники! — властно крикнула Гермиона через стол. — Сюда, пожалуйста!       Кучка новичков робко двинулась по проходу между столами Гриффиндора и Пуффендуя. Каждый мешкал как только мог, чтобы не идти первым. Все они действительно казались очень маленькими; Гарри был уверен, что он, когда приехал сюда в первый раз, выглядел все же постарше. Он улыбнулся им. Светловолосый мальчик рядом с Юаном Аберкромби остановился как вкопанный, он толкнул Юана локтем и шепнул ему что-то на ухо. Юан Аберкромби сделался таким же испуганным и украдкой бросил на Гарри взгляд, полный ужаса. Гарри почувствовал, что улыбка сползает с его лица, как Смердящий сок.       — Ну ладно, пока, — сказал он Рону и Гермионе и один двинулся к выходу из Большого зала, изо всех сил стараясь не замечать новых перешептываний, взглядов и кивков в его сторону. В вестибюле, пробираясь сквозь толпу, он не смотрел ни направо, ни налево; потом бегом по мраморной лестнице, пара потайных проходов — и он оставил большую часть учеников позади.       Надо быть круглым идиотом, чтобы этого не ожидать, злился он на самого себя, идя гораздо менее людными верхними коридорами. Еще бы все на него не уставились — ведь два месяца назад он вернулся из лабиринта Турнира Трех Волшебников с трупом товарища и заявил, что видел возродившегося лорда Волан-де-Морта. До летних каникул тогда оставалось всего ничего, у него попросту не было времени дать людям объяснения, пусть даже он был бы тогда в силах подробно рассказать об ужасных событиях на кладбище.       Дойдя до конца коридора, который вел к общей гостиной Гриффиндора, Гарри уперся в портрет Полной Дамы и только тут сообразил, что не знает нового пароля.       — Э-э… — с тоской выдавил он из себя, глядя на Полную Даму, которая сурово смотрела на него, разглаживая складки на розовом атласном платье.       — Без пароля хода нет, — заявила она надменно.       — Гарри, я его знаю!       Сзади послышалось чье-то пыхтение, и, обернувшись, Гарри увидел бегущего к нему Невилла.       — Ни за что не угадаешь! А мне ничего не стоило запомнить. — Он помахал чахлым кактусом, который показывал в поезде. — Мимбулус мимблетония!       — Верно, — сказала Полная Дама, и ее портрет повернулся в их сторону, как створка двери. За ним в стене открылся круглый проем, куда Гарри с Невиллом тут же влезли.       Общая гостиная Гриффиндора была все такой же приветливой — уютная круглая комната в башне с мягкими вытертыми креслами и шаткими старинными столами. У камина, где весело потрескивал огонь, несколько человек грели руки, прежде чем идти в спальню. На противоположной стороне комнаты Фред и Джордж Уизли прикалывали что-то к доске объявлений. Гарри помахал всем и направился прямиком к двери, которая вела к спальням мальчиков. Заводить разговор у него настроения не было. Невилл последовал за ним.       Дин Томас и Симус Финниган, пришедшие в спальню первыми, были заняты оклеиванием стен подле своих кроватей плакатами и фотографиями. Перед тем как Гарри вошел, они разговаривали, но едва увидели его — тут же умолкли. Гарри вначале задался вопросом, не о нем ли они говорили, затем — не стал ли он законченным параноиком.       — Привет, — бросил он и, подойдя к своему чемодану, открыл его.       — Здорово, Гарри, — сказал Дин, надевая пижаму цветов футбольного клуба «Вест Хэм». — Как каникулы, ничего?       — Нормально, — ответил Гарри. Рассказывать о каникулах как следует, значило бы потратить большую часть ночи, а сил на это у него не было. — А у вас?       — У меня более-менее, — ухмыльнулся Дин. — Уж точно лучше, чем у Симуса. Он сейчас как раз мне рассказывал.       — А что случилось, Симус? — спросил Невилл, заботливо ставя свой Мимбулус мимблетония на прикроватную тумбочку.       Симус ответил не сразу. Он что-то замешкался, проверяя, ровно ли приклеен плакат с изображением команды по квиддичу «Кенмарские коршуны». Потом, не поворачиваясь лицом к Гарри, сказал:       — Мать не хотела меня пускать.       — Что? — Гарри, снимавший мантию, замер.       — Мать не хотела меня пускать в Хогвартс.       Симус отвернулся наконец от плаката и стал вынимать из чемодана пижаму, по-прежнему не глядя на Гарри.       — Но почему? — изумленно спросил Гарри. Он знал, что мать Симуса волшебница, и не мог взять в толк, что вдруг сделало ее похожей на Дурслей.       Симус не отвечал, пока не кончил застегивать пижаму.       — Ну, — сказал он с некой взвешенностью в голосе, — похоже, что… из-за тебя.       — Как так? — быстро спросил Гарри.       Сердце у него забилось. Ощущение — будто что-то на тебя надвигается.       — Ну, — опять произнес Симус, все еще избегая взгляда Гарри, — она… э… нет, дело не только в тебе, еще и в Дамблдоре…       — Она что, верит россказням «Ежедневного пророка»? — спросил Гарри. — Думает, что я лжец, а Дамблдор старый дурак?       Симус поднял на него взгляд.       — Да, что-то в этом роде.       Гарри ничего не сказал. Он бросил на тумбочку волшебную палочку, стянул мантию, рассерженно засунул ее в чемодан и надел пижаму. Ему уже до смерти надоело быть тем, на кого все время таращатся, о ком все время чешут языками. «И хоть бы один знал, хоть бы один имел малейшее представление, каково это — быть тем, с кем происходят такие вещи… Миссис Финниган, дура набитая, явно не имеет об этом понятия», — свирепо думал Гарри.       Он забрался в кровать и хотел уже задернуть полог, как вдруг Симус спросил:       — Слушай-ка… А что, собственно, случилось в тот вечер, когда… Ну, ты понимаешь… Когда погиб Седрик Диггори, и все такое?       Голос у Симуса был и нервный, и любопытный. Дин, который до этого рылся в чемодане в поисках шлепанца, вдруг странно замер — навострил уши, ясное дело.       — Меня-то зачем об этом спрашивать? — резко ответил Гарри. — Читай себе «Ежедневный пророк», как твоя мать, что тебе мешает? Там найдешь все, что тебе следует знать.       — Не смей так про мою мать! — рассердился Симус.       — Я буду говорить так про всякого, кто называет меня лжецом, — сказал Гарри.       — Повежливей со мной, понял!       — Как хочу, так и буду с тобой говорить, — сказал Гарри. Злоба поднималась в нем очень быстро, Гарри сделал глубокий вхдох вспоминания цитату из книги по оклюменци. — Не нравится ночевать со мной в одной комнате — пойди попроси Макгонагалл тебя перевести. И мамаша меньше будет беспокоиться…       — Оставь мою мать в покое, Поттер!       — А не то, что Финниган? Попробуешь меня заколдовать? Рискни и я заставлю тебя сгрызть свою волшебную палочку, и все находящиеся в спальне увидят новый мировой рекорд по поеданию своей палочки на время, — холодно сказал Гарри. Симус не нашёл что сказать и уткнулся в свой чемодан.       — Что тут у вас случилось?        В двери показался Рон. Широко раскрытыми глазами он смотрел то на сжавшего кулаки Симуса, то на Гарри, который стоял на кровати на коленях, направив на Симуса волшебную палочку.       — Он про мою мать высказывается! — завопил Симус.        — Что? — не поверил Рон. — Да брось ты, не мог этого Гарри — мы же видели твою мать, она нам понравилась…        — Нравилась, пока не начала верить каждому слову, какое пишет про меня вонючий «Ежедневный пророк»! — сухо сказал Гарри хриплым голосом. Глаза Гарри сохранили свой изумрудный цвет, но при этом начали, едва заметно светится красным цветом, сам же Поттер почувствовал, что зрение медленно становиться лучше обычного.       «Чёрт возьми, надо держать эмоции под контролем, шаринган же реагирует на сильные эмоции. Так вдох, выдох выстрой стену для ограждения эмоций» — сокрушался сам на себя Гарри в мыслях и стал медленно успокоившись.        Симус и Финниган списали это на то, что свет особым образом отражается от глаз. Рон же всё понял сразу, на его лбу проступила испарина, и он побледнел.        — Вот оно что, — проговорил Рон, и на его веснушчатом лице проступило понимание. — А… ну ясно.        — Знаешь что? — разгоряченно сказал ему Симус, зло покосившись на Гарри. — Он прав, я не хочу больше с ним жить в одной комнате, он сумасшедший!        — Так нельзя, Симус, — сказал Рон. У него уже начали пылать уши — недобрый знак.        — Нельзя? — заорал Симус, который, в противоположность Рону, стал весь бледный. — Значит, ты веришь всему этому бреду, который он несет про Сам-Знаешь-Кого? Значит, по-твоему, он правду говорит?        — Да, правду! — сердито воскликнул Рон.        — Ну, тогда ты тоже сумасшедший, — с раздражением бросил Симус.        — Да? Но, к несчастью для тебя, дружок, я еще и староста! — сказал Рон, ткнув пальцем в свой значок. — Так что если не хочешь в наказание сидеть после уроков, думай, что говоришь!        Несколько секунд Симус выглядел так, словно готов был даже ценой наказания произнести то, что вертелось на языке, но потом, презрительно хмыкнув, резко повернулся, кинулся на кровать и дернул полог с такой силой, что сорвал его, и ткань пыльным комком свалилась на пол. Рон метнув напоследок на Симуса негодующий взгляд, посмотрел на Дина и Невилла.        — У кого еще родители имеют что-нибудь против Гарри? — угрожающе спросил он.        — Мои родители маглы, — пожал плечами Дин. — Они про смерти в Хогвартсе и знать ничего не знают. Что я, дурак, такое им рассказывать.        — Ты не знаешь мою мать, она у кого угодно что хочешь выведает! — резко сказал ему Симус. — И твои ведь не получают «Ежедневный пророк». Им невдомек, что нашего директора выперли из Визенгамота и из Международной конфедерации магов, потому что у него уже не все дома…        — Моя бабушка говорит, что это все чушь! — крикнул Невилл фальцетом. — Она говорит, это с «Пророком» неладно, а не с Дамблдором. Она даже подписку аннулировала. Мы верим Гарри, — бесхитростно сказал Невилл. Он забрался в кровать и натянул одеяло до подбородка, по-сонному глядя на Симуса. — Бабушка всегда говорила, что Сами-Знаете-Кто когда-нибудь вернется. Она сказала: если Дамблдор говорит, что он здесь, значит, он здесь.        Гарри, слушая Невилла, почувствовал прилив благодарности. Больше никто ничего не сказал. Симус вынул волшебную палочку, поправил с ее помощью полог и скрылся за ним. Дин лег в кровать, повернулся и затих. Невилл, сказавший все, что мог, влюбленно смотрел на свой кактус, освещенный луной.        Рон, готовясь ко сну, принялся складывать одежду. Гарри, чья кровать была соседняя, снова положил голову на подушку. Ссора с Симусом, который всегда ему нравился, очень сильно на него подействовала. От скольких еще ему придется услышать, что он врун или псих?        А Дамблдор? Испытывал ли он летом такие же страдания, когда сначала Визенгамот, а потом и Международная конфедерация магов изгнали его из своих рядов? Может быть, он потому избегал в эти месяцы встреч с Гарри, что сердит на него? То, что произошло, в какой-то мере объединило их: Дамблдор поверил Гарри и огласил его версию случившегося сначала перед всей школой, а потом и перед широкими кругами волшебников. Всякий, кто считает Гарри лжецом, должен считать, что и Дамблдор говорит неправду или что у него едет крыша…       Тишина в спальне Гриффиндора была густой и безжизненной, нарушаемой лишь мерным храпом Рона. Гарри лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к ритму ночи. Он ждал. Ждал, пока сон окончательно не сковал всех обитателей башни.       Когда стрелка его волшебных часов мягко коснулась цифры «три», он бесшумно приподнялся. Движения его были выверенными, экономичными — ни единого лишнего звука. Он прислушался к дыханию соседей: Рон похрапывал, Дин ворочался во сне, Симус спал неподвижно, Невилл тихо что-то бормотал о кактусах. Время пришло.       Скользнув босиком к своему сундуку, Гарри прикоснулся к сложному замку, мысленно введя последовательность образов: печать Певерелла, глаз Шарингана, перо Жнеца. Замок сдался с едва слышным щелчком. Крышка отъехала беззвучно.       Внутри, поверх аккуратно сложенной школьной формы и случайных вещей, лежало его истинное снаряжение. Его пальцы нащупали грубую ткань мантии мракоборца — ту самую, что он заказал у «Твилфитт и Таттинг». Простое сукно, капюшон в форме клюва, скромный крой. Но теперь между лопаток, скрытая от чужих глаз, была вышита алой нитью стилизованная эмблема Даров Смерти — круг, треугольник и линия. Он натянул её поверх тёмных, плотных штанов из матовой ткани, не отражающей свет. Затем — высокие сапоги-таби из кожи китайского огненного шара, их мягкая подошва идеальна для бесшумного передвижения. Последним аккордом он накинул на плечи мантию-невидимку, и его фигура растворилась в полумраке комнаты.       Четыре книги, купленные в Косом переулке, он уже держал наготове, уменьшенные и завёрнутые в кусок чёрного шёлка:       Под покровом невидимости он бесшумно выскользнул из спальни, прошёл пустынную гостиную, где догорали угли в камине, и спустился по спящим коридорам Хогвартса. Образы, полученные когда-то от Тома Реддла, вели его безошибочно. Заветная раковина в девчачьей уборной второго этажа отозвалась на парселтанг, и медный кран отъехал, открыв проход в каменную трубу. Скольжение вниз было стремительным и тёмным.       Воздух в Тайной комнате был неподвижным, холодным и пахнущим старым камнем и чем-то ещё… вечным. Гарри сбросил мантию-невидимку. Его шаги глухо отдавались в гигантском зале, освещённом лишь призрачным светом факелов в руках каменных змеиных голов. И тут он увидел его. Василиск. Великий Змей Салазара Слизерина.       Он лежал там же, где и пал когда-то, пронзённый мечом Годрика Гриффиндора и ядом собственных клыков. Но годы, казалось, почти не тронули его. Это был не разложившийся остов, а мумифицированный гигант. Его чешуя, когда-то ярко-зелёная, теперь была тёмной, как малахитовая пыль, но всё ещё целой, обтягивающей мощный скелет. Огромный череп с пустыми глазницами, где когда-то горел смертоносный взгляд, был повёрнут в сторону входа, будто страж, застывший в вечном ожидании. Высохшие, полупрозрачные веки прикрывали пустоту. Воздух вокруг него вибрировал от остаточной, древней магии, тяжёлой и зловещей.       Гарри на мгновение застыл, глядя на этого поверженного колосса. Это был памятник его прошлой победе и напоминание о том, какие твари могут скрываться в тени волшебного мира. Затем он твёрдо отвёл взгляд. Он пришёл сюда не для воспоминаний.       Он нашёл ровную площадку неподалёку от головы змея, где каменный пол был относительно чист. Развернув шёлковый свёрток, он вернул книги к нормальному размеру и разложил их перед собой.       Он сделал глубокий вдох, сосредоточившись на потоке магии внутри себя.       — Теневое клонирование но Дзюцу!       С хлопком, из клубов дыма рядом с ним возникли четыре фигуры. Четыре точные копии Гарри Поттера, одетые так же, как и он, смотрели на него пустыми, ожидающими взглядами.       — Первый, — тихо приказал оригинальный Гарри, указывая на «Окклюменцию». — Психическая защита. Ищи не только техники, но и принципы построения ментальной дисциплины, аналогии с физическими укреплениями.       — Второй, — его палец перешёл на учебник мракоборцев. — Боевая магия. Акцент на эффективность, экономию силы, нестандартное применение стандартных заклинаний. Протоколы действий в засадных и оборонительных сценариях.       — Третий, — он кивнул на «Кендзюцу». — Ближний бой и телесное мастерство. Анализируй движения, принципы баланса, переноса веса.       — Четвёртый, — последняя книга, «Инструкция». — Методология. Системное мышление, анализ следов, прогнозирование действий противника. Логические цепочки и алгоритмы расследования.       Клоны молча кивнули, каждый поднял свою книгу и разошёлся в разные уголки зала, усаживаясь в позы для чтения. Один прислонился к основанию статуи Салазара, другой устроился на сгибе хвоста василиска, третий и четвёртый скрылись в тени дальних колонн. Тишину нарушил лишь шелест страниц.       Гарри-оригинал остался один на открытом пространстве. Он снял мантию мракоборца, оставшись в лёгкой одежде. Теперь его задачей был огонь.       Он закрыл глаза, вызывая из глубин памяти Индры знание, вмурованное в его душу.       Он начал с основ — контроля над формой и интенсивностью.       — Катон: Гокакью но Дзюцу (Стихия Огня: Техника Великого Огненного Шара), — прошептал он.       Он позволил энергии хлынуть наружу более свободно, но направленно. Из его рта с свистящим рёвом вырвался сгусток чистой огненной ярости. Шар пламени диаметром в полтора метра, пылающий ослепительно-алым и оранжевым, понёсся через зал. Воздух вокруг него заколебался от жара, а свет на мгновение отбросил гигантские, пляшущие тени от колонн и изогнутого хребта василиска.       Огненная сфера врезалась в дальнюю каменную стену Тайной комнаты не с оглушительным взрывом, а с глухим, мощным ударом, словно гигантский кузнечный молот обрушился на наковальню. Камень не раскрошился, но на его поверхности мгновенно проступила огромная черная подпалина, а по всей стене побежала паутина трещин, освещённых на мгновение раскалённым докрасна центром удара. Гулкий грохот прокатился по залу, и где-то высоко посыпалась каменная пыль. Жаровая волна донеслась до Гарри, опалив ему лицо и заставив взметнуться волосы. Запах гари, раскалённого камня и озона повис в спёртом воздухе.       Гарри стоял, тяжело дыша, наблюдая, как кратер на стене медленно остывает, меняя цвет с багрового на тёмно-серый...       Пот заливал ему спину. Поддерживать такой сфокусированный разряд было невероятно тяжело. Магия рвалась наружу буйным потоком, а ему приходилось заставлять её течь по тончайшему каналу.       Затем он перешёл к следующему.       — Катон: Рьюен Хока но Дзюцу (Стихия Огня: Техника Пламенного Дракона).       Из его рта, вместо одного огненного шара, вылетели три небольших, потока пламени принявших форму драконьих голов. Они извивались в воздухе независимо друг от друга, преследуя воображаемые цели, огибая колонны. Он заставлял их танцевать — один спиралью вверх, другой петлял у пола, третий описывал восьмёрки. Управление несколькими независимыми конструкциями одновременно требовало колоссальной концентрации и разделения внимания. Голова начала раскалываться от напряжения.       Наконец, самая сложная из доступных ему пока техник стихии огня.       — Катон: Горьюка но Дзюцу (Стихия Огня: Техника великого огненного дракона).       Гарри сконцентрировал большое количество магии внутри своего тела и преобразовывал её в поток огня, после чего придал ему форму огненной драконьей голы, а затем, манипулируя ей, направил её в стену. «Эта техника представляет собой мощную атаку, от которой практически невозможно уклониться. Температура пламени настолько высока, что я всем телом чувствую жар от стены» — думал Гарри.       Он тренировался до изнеможения. Рубашка прилипла к телу, дыхание стало прерывистым и хриплым. Казалось, с каждым всплеском пламени из него вытягивали не только магию, но и жизненные силы. Техники Индры были прожорливы, они выкачивали его, как насос.       Час спустя, чувствуя, что вот-вот рухнет от усталости, он сделал знак рукой. Четыре теневых клона по всему залу одновременно дрогнули, их формы потеряли чёткость, и они с громким хлопком, припрааленым клубами дыма исчезли. И тогда на Гарри обрушилось.       Это не было простым запоминанием прочитанного. Это был поток. Четыре параллельных реки информации хлынули в его сознание одновременно.       От первого клона: схемы ментальных крепостей, методики изоляции эмоций, техники «холодного наблюдения» за собственными чувствами, аналогии с физической броней — где слабые точки, как их укреплять. Сухой, рациональный подход к собственной душе.       От второго: чёткие, лишённые всякой поэтичности схемы боевых заклинаний. Протокол «оглушить-обездвижить-обезвредить». Вариации «Экспеллиармуса» для выбивания оружия из рук, а не самого противника. Тактика использования окружающей среды. Принцип минимально необходимой силы.       От третьего: плавность движений самураев, запечатлённая в колдографиях. Принцип центра тяжести. Использование инерции. Быстрые выпады и молниеносные отскоки. Ощущение меча как продолжения тела — палочка тоже могла им стать.       От четвёртого, и, пожалуй, самое ценное: строгие, алгоритмичные последовательности действий. Как анализировать место происшествия. Как выстраивать логические цепочки от следствия к причине. Как предсказывать действия оппонента на основе его профиля. Как отделять значимое от незначительного. Система. Всё сводилось к системе.       Гарри схватился за голову, сдавленно застонав. Его мозг горел, пытаясь переработать этот лавинообразный прилив данных. Физическая усталость от огненных техник смешалась с ментальным перегрузкой. Он опустился на колени, опираясь ладонями о холодный камень. Перед глазами плясали пятна.       «Слишком много… — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Слишком расточительно».       Это была ключевая мысль, кристаллизовавшаяся в хаосе. Техники Индры были чудовищно мощны, но их стоимость была непомерной. Он выкладывался за несколько минут так, как будто провёл десяток изматывающих дуэлей. А теневое клонирование, даже для такой относительно простой задачи, как чтение, ощутимо опустошило его резервы.       «Контроль, — упрямо думал он, поднимаясь на ноги и шатаясь. — Всё упирается в контроль. Не в количество магии, а в её качество. В эффективность».       Он вспомнил принципы из учебника мракоборцев и «Инструкции». Минимальное необходимое усилие. Экономия ресурсов. Системный подход. «Нужно переосмыслить подход, — решил он, медленно собирая книги и надевая мантию. — Не просто копировать техники Индры, а адаптировать их. Сжать. Усилить концентрацию, снизив общий расход. Не даром Хагоромо говорил мне о тренировках».       Он бросил последний взгляд на мумифицированного василиска, на пустые глазницы, смотревшие в никуда.       «И для этого… мне нужно больше, чем просто тренироваться. Нужно понять саму природу этой магии. Как она взаимодействует с моей собственной».       Усталость давила на плечи тяжёлым плащом, но в глазах Гарри горел холодный, решительный огонь. Путь был ясен. Это будет не быстрая победа грубой силой. Это будет кропотливая работа ювелира, оттачивающего своё самое опасное оружие — собственный разум и каждую крупицу магии в его распоряжении.       Накинув мантию-невидимку, он бесшумно покинул Тайную комнату, оставив за собой лишь запах дыма и тишину, вновь опустившуюся на древнего каменного змея.