Цветы

      Возвращение в кабинет №517 после болезни было похоже на возвращение на арену после неудачного раунда.       Гермиона переступила порог, чувствуя себя уязвимой, будто с неё сняли слой брони. Она боялась встретиться с его взглядом, боялась его насмешек, его заботы, которая сбивала с толку больше, чем откровенная враждебность.       Драко уже сидел за своим столом, погружённый в работу. Свет из окна падал на его белокурые волосы, делая их почти серебряными. Он выглядел как всегда — собранный, безупречный, неприступный. Он не поднял головы, когда она вошла, не выдал ни единым жестом, что заметил её присутствие.       И это… обидело.       Глупо, нелогично, но обидело.       И тогда Гермиона увидела их.       На её столе, обычно заваленном бумагами, стояла высокая стеклянная ваза. В ней пышным, нежным облаком розовели пионы.       Они были идеальны — одни бутоны только раскрывались, показывая бархатистые лепестки, другие были полными, пышными шарами. Они пахли летом, свежестью и чем-то неуловимо радостным.       Рядом лежал небольшой кусок плотного пергамента с двумя словами, выведенными чётким, убористым почерком:       «С выздоровлением».       Сердце Гермионы сделало в груди что-то странное — замерло, а затем забилось чаще. Она невольно улыбнулась, кончиками пальцев осторожно прикоснувшись к прохладным лепесткам.       Девушка посмотрела на Драко. Он усердно делал пометки на пергаменте, его поза была неестественно напряжённой. Он делал вид, что не замечает ни её, ни цветов. И в этом наигранном безразличии сквозила такая напряжённая осознанность, что это было смешно.       На обеде в столовой она, всё ещё под впечатлением, обняла Пэнси.       — Спасибо за цветы, они прекрасны! — воскликнула она. — Ты не представляешь, как они подняли мне настроение.       Пэнси удивлённо покачала головой.       — Это не я, Гермиона. Хотя я хотела принести тебе шоколадных лягушек.       Гермиона повернулась к Гарри и Рону.       — Ребята?       — Не мы, — Гарри поднял руки в знак невиновности. — Я думал, ты больше любишь лилии.       — А я вообще не разбираюсь в цветах, — добавил Рон, с энтузиазмом накладывая себе пюре. — Подарил бы что-нибудь съедобное.       Лаванда, сидевшая рядом, хихикнула.       — О, таинственный поклонник! Как романтично!       Гермиона замерла с вилкой в руке.       Если не они… то кто?       Логика, холодная и неумолимая, тут же выдала единственно возможный ответ. Но её разум отказывался в это верить.       Нет, не может быть.       Вернувшись в кабинет, она остановилась на пороге. Драко всё так же сидел, склонившись над работой. Пионы по-прежнему благоухали на её столе, ярким пятном в серости казённой комнаты. Она закрыла дверь, звук щелчка заставил его на мгновение замереть.       Она подошла к своему столу, но не села.       Гермиона смотрела на него, на его сконцентрированный профиль, на плотно сжатые губы.       — Они от тебя, — сказала она тихо, но чётко. Это не был вопрос. Это было утверждение.       Он не шевельнулся. Не моргнул. Поднял на неё взгляд и уже открыл рот, чтобы что-то сказать.       В этот момент дверь снова открылась, и в кабинет вошёл Кингсли Шеклболт.       — Гермиона, рад видеть тебя на ногах. Драко, — кивнул он им обоим. — Как продвигается подготовка к презентации? Осталось меньше двух недель.       Они отчитались — она сбивчиво, он — с ледяной собранностью. Кингсли, выслушав их, бросил на них проницательный взгляд, заметив напряжение, витавшее в воздухе гуще тумана.       — Ладно, не загоняйте себя. Драко жду тебя в своём кабинете. — сказал он на прощание и вышел.       Едва дверь закрылась, Драко резко встал.       Не глядя на Гермиону, не сказав ни слова, он направился к выходу и вышел, оставив её одну в кабинете с немыми пионами и громким эхом его ухода.       Он не вернулся до конца дня.

***

      Вечером, выходя из Министерства, Гермиона чувствовала себя опустошённой.       Цветы, его молчание, его побег — всё это крутилось в голове, создавая невыносимый хаос. Она хотела одного — перестать думать. О Малфое. О должности. О том, что её сердце ведёт себя как у глупой первокурсницы.       — Гермиона! Эй, постой!       Она обернулась. К ней подбегал Энтони Голдстейн, симпатичный сотрудник Отдела тайн.       Он улыбался, его глаза доброжелательно блестели.       — Привет, слышал, ты болела. Рад, что ты в порядке. Слушай… — он немного замялся. — Не хочешь сходить куда-нибудь? Выпить кофе? Или поужинать? Чтобы отвлечься от рабочих дел.       Это было знак свыше. Идеальная возможность выбросить Драко Малфоя из головы. Она заставила себя улыбнуться.       — Знаешь, Энтони? Это звучит замечательно. Я как раз свободна.       Они пошли в уютное итальянское кафе в магловском Лондоне.       Энтони оказался приятным собеседником — умным, остроумным, нежным. Он рассказывал о своих исследованиях в Отделе тайн, смешил её историями о коллегах, внимательно слушал её.       Он был… нормальным.       Приятным.       Предсказуемым.       И в этом не было ни капли того токсичного, сумасшедшего напряжения, которое она чувствовала с Драко.       Она хорошо провела вечер. Смеялась. Флиртовала. Чувствовала себя легкой и свободной. Энтони проводил её до порога, поцеловал в щёку и сказал, что перезвонит.       Гермиона вошла в квартиру с приятной усталостью и лёгким, ни к чему не обязывающим чувством.       Но потом она переоделась в пижаму, села в кресло и взяла свою тетрадь с незаконченным рассказом. Она перечитала последние строчки:       «…и когда его пальцы коснулись её лица, она поняла, что за этой маской холодности скрывается буря, готовая поглотить их обоих…»       И всё.       Мысли снова, предательски и неумолимо, понеслись к нему.       К его молчанию, когда она догадалась о цветах.       К его спине, уходящей из кабинета.       К его рукам, которые держали её, когда её трясло от лихорадки.       К его уху, которое покраснело, когда она сказала, что он красивый.       Она отбросила тетрадь и закрыла лицо руками.       Энтони был солнечным светом, а её тянуло в грозу. Он был ровной дорогой, а её ноги сами искали острых камней под названием Драко Малфой.       Пионы на её столе в кабинете были не жестом примирения. Они были миной замедленного действия. И она понимала, что уже наступила.