Глава 7.

День клонился к полудню, когда в тронном зале снова разожгли канделябры — свет в Орлеане уже не пробивался через мутные окна: дым, пыль и гарь от костров голодных кварталов затянули небо. Снаружи слышался гул толпы, не буйный, но тревожный — словно море перед штормом. Влад сидел на троне, прямой, усталый, как будто врос в холодный камень. Перед ним стояли стражники в поцарапанных латах, их глаза были красными от недосыпа. Рядом — Ричард, как тень, неизменно спокойный, и канцлер Рейнальд с пергаментами под мышкой. — Привести следующего, — произнёс Влад. Голос его прозвучал глухо, как удар в пустую бочку. Створки двери скрипнули, и в зал ввели старика. Он был словно сгорбленный пепел. Кожа висела складками, пальцы дрожали, на плече — обрывок холщовой накидки, насквозь мокрой от дождя. Под ногами оставались грязные следы. Его глаза — тусклые, как старое стекло, — дрожали, когда он поднял взгляд на короля. Он попытался опуститься на колени, но не смог — ноги подкосились, и он упал на пол, опираясь на руки. — Ваше… величество… — голос дрожал, будто ветер трепал старую дверь. — Помилуйте… Я не смею просить многого… хоть бы хлеба немного… хоть бы корку... Детей моих давно нет, всех война забрала... Сыновья ушли — не вернулись, дочь в деревне умерла, с голоду, с малым своим... Остались у меня трое внуков — малы, животы у них пустые, сидят под печью, кости да кожа. Глядят на меня, а я… — он судорожно вздохнул, сдерживая рыдание, — я не могу ничего им дать… ничего, государь. Я… я просил у писарей, у стражи… у тех, кто богаче… Все гнали… все…Я не вор, господин мой. Я просто… не хочу, чтоб они умерли, как остальные. Влад почувствовал, как что-то защемило внутри. Боже… Это не просто слова. Это человек. Настоящий, живой, у которого не осталось ничего. Он видел этих стариков и раньше — мимо окон дворца проходили фигуры с пустыми глазами. Но никогда так близко. Никогда не слышал, как боль дышит. Старик попытался поднять взгляд выше, но голова бессильно склонилась. — Кусок хлеба, ваше величество… хоть кусочек. Они хорошие дети. Они не кричат… только спят… долго спят. А я им обещал — утром принесу хлеб… хоть корку, хоть крошку… У Влада пересохло горло. Он поднял руку — не осознав, просто инстинктивно. — Дайте ему еды, — выдохнул он. Но Ричард резко шагнул вперёд. — Ваше величество, нельзя. Влад обернулся на него с яростью, почти животной. — Нельзя? Человек просит еды, Ричард! Он умирает! — Я понимаю, — спокойно, но твёрдо ответил Ричард. — Но если дать одному — завтра придут сотни. Узнают все. А дать всем — нечего. Склады пусты. Влад встал с трона. — Тогда дай хотя бы только ему! Ричард не отступил. — Все узнают, милорд. Они решат, что достаточно прийти и упасть на колени. Город утонет в просьбах. А вы не сможете помочь ни одному. Влад замер. Слова будто ударили. Не мечом — правдой. Тяжёлой, мерзкой, невозможной. Он обернулся — старик всё ещё стоял на коленях. Руки у него дрожали, губы шептали: — Милость… хоть чуть… хоть корку… Влад чувствовал, как ком поднимается к горлу. Как я могу сказать «нет»? Как? Я сижу на троне, вокруг золото, свечи, пергаменты, а он просит кусок хлеба. Мир сошёл с ума. Или это я не человек? — Старик, — выговорил Влад, но голос сорвался. — Я… не могу. Тот не понял. Или не поверил. — Прошу вас, милорд… ради детей… ради Бога… — Увести, — тихо сказал Ричард, кивая стражникам. Старика подняли. Он не сопротивлялся — просто обмяк. Его руки тянулись вперёд, будто к Владу, к последней надежде. — Вы же… король… — прошептал он. Прошу... умоляю. Эти слова ударили сильнее, чем всё остальное. Влад стоял, не двигаясь. Внутри было только холод и тошнота. Он смотрел, как старика уводят, слышал, как тот всё шепчет что-то про хлеб, про детей, про милость. Когда двери закрылись, в зале стало так тихо, что слышно было, как падает воск со свечей. — Милорд, — произнёс Ричард после паузы, — я понимаю, что это тяжело. Но вы сделали правильно. Влад опустился обратно на трон. Голова гудела. — Правильно? — переспросил он. — Правильно оставить человека умирать с голоду? — Вы сохранили порядок, — ответил Ричард. — Иногда это всё, что может сделать король. Иногда… Эти слова застряли в голове, как заноза. Влад смотрел в пол, и перед глазами всё ещё стояло лицо старика — сгорбленное, жалкое, но человеческое. Если бы это был мой дед… если бы это был я… Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как под кожей пульсирует боль. — Если я правлю таким миром… то, может, этот мир уже не стоит спасать, — прошептал он себе под нос.