Часть 56

Сумерки ложились на Калаверн густым бархатом — алое солнце тонуло за башнями, а факелы загорались один за другим вдоль стен и балконов. Небо дышало предгрозовой тяжестью, хотя дождя не было. Музыка всё ещё звучала в зале, и гости, уставшие, но пьяные от вина и восторга, продолжали смеяться, пировать, танцевать. Казалось, сама ночь благословляет этот праздник. Но Влад знал — она благословляет не брак, а кровавую жатву, что вот-вот начнётся. Он стоял в глубине мраморного коридора, рядом с высоким арочным окном, через которое виднелась залитая светом главная зала. Смех, звон бокалов, звуки арф и скрипок — всё это будто доходило до него сквозь толщу воды, отдалённо, искажённо, словно из другого мира. Влад подошёл к своему главному королевскому стражнику Кевину, так, чтоб его никто не видел в замке, как ответственного за эту операцию. Ричарда он оставил в столице, ибо он тесно связан с королем, а нужно сделать все так, чтоб не вызвать подозрений и поэтому он не стал привлекать его к операции. Сегодня на нём была не форма, а наряд лорда из южных земель — расшитый камзол, дорогой плащ, массивный перстень на пальце и скрытый клинок в рукаве. Никто бы не узнал в нём королевского пса, привыкшего отдавать приказы в битвах и казнях. Влад чуть склонился к нему, будто между ними происходил невинный обмен словами. — Начинай — шепнул Влад Кевину на ухо. Кевин кивнул, и на мгновение их взгляды встретились. Ни капли сомнения, ни тени страха — лишь холодная решимость. Он растворился в толпе. Влад же, осторожно двигаясь по галерее, вышел на балкон, откуда открывался вид на пиршественный зал. Балкон был скрыт в тени, никто не видел, как король стоял там, опершись о перила, наблюдая, как танцуют и смеются люди, не ведая, что эти минуты — последние в их жизни. Снизу, среди гостей, появился Кевин. Он держал кубок вина, шатаясь будто от хмеля, и поднялся на небольшое возвышение у центра зала — место, откуда обычно произносили тосты. Никто не обратил на него особого внимания: пьяных лордов на свадьбе хватало с избытком. Но когда он поднял руку, и гул разговоров стал стихать, кое-кто всё же повернул голову. Кевин начал говорить. — Друзья! — громко произнёс он, и в голосе его звучала почти комичная пьяная бравада. — Как же славно видеть, что в эти мрачные дни войны… всё ещё есть место любви! Зал ответил смехом, кто-то даже одобрительно захлопал. — Сегодня два великих дома соединились узами брака, — продолжал Кевин, подняв кубок. — Пусть этот союз станет символом мира, которого жаждет каждый человек в этих землях! Он сделал паузу. Музыка стихла. Все смотрели на него, кто с улыбкой, кто с лёгким недоумением. — Мы все устали от крови, не так ли? — его голос вдруг стал тише, серьёзнее. — От гари. От того, что север полыхает, что дети плачут, женщины хоронят своих мужей, а мужчины — своих сыновей. Влад, стоящий на балконе, почувствовал, как сердце сжалось. Его собственные слова, его мысли звучали сейчас из уст Кевина. — Мир, — произнёс Кевин, опустив кубок, — не приходит сам. Его нужно взять. Нужно вырвать из рук тех, кто держит народы в цепях. Некоторые гости начали переглядываться. Один из лордов из дома Рейна тихо нахмурился. — И потому, — Кевин поднял взгляд, — ради этого мира… ради детей, которых ещё можно спасти, ради тех, кто не должен умереть зря… мы пойдём на всё. Эти последние слова он произнёс с таким странным жаром, что зал на миг застыл. Несколько секунд стояла полная тишина. Только треск факелов да далёкий стук сапог где-то в коридоре. А потом Кевин вдруг улыбнулся. — За мир! — крикнул он. Он поднял кубок — и выкрикнул последнее слово, обращённое уже не к гостям, а к своим людям: — Начать! Слово пронзило зал, как удар меча. Мгновение — и всё изменилось. С балкона Влад видел всё. Он не двигался. Лицо его оставалось каменным, но глаза… в них отражался пылающий зал, люди, превращающиеся из гостей в убийц и жертв. Он прошептал одними губами: — Прости меня, Айрин. Прости, что использовал праздник твоего брата, чтобы закончить эту войну. И где-то внизу, среди шума и воплей, Кевин всё ещё стоял с клинком, блеснувшим в пламени факелов, и кричал своим людям: — За мир! За конец войны! А Влад, отвернувшись от кровавого зрелища, закрыл глаза. Слёзы не покатились — только тяжёлое дыхание вырвалось из груди. Он знал: с этого вечера его руки будут красными навсегда. Но иного пути не было. Факелы дрожали, словно чувствовали, что в зале запахло смертью. Несколько мгновений после крика Кевина стояла гробовая тишина. Мгновение — и тьма сорвалась с цепи. Те, кто секунду назад стояли среди гостей, смеялись, держали бокалы и хлопали в ладоши, вдруг одновременно достали скрытые клинки из рукавов и сапог. Вино разлилось, превратившись в кровь ещё до того, как кто-то успел вскрикнуть. Металл сверкнул в свете факелов. И первое горло разрезало воздух. Тонкая алая струя ударила в лицо соседу. Крик — тонкий, животный — прорезал музыку. Затем — ещё, и ещё. Кто-то споткнулся, кто-то схватился за живот, из которого вырывались руки и кровь. Бойня началась. Люди вскакивали испуганные. Кто-то из лордов Джавериса встал с мечом — его сбили с ног двое стражей, переодетых слугами, и ударили клинком под рёбра. Слуги, только что подававшие мясо и вино, обнажали кинжалы и вонзали их в гостей. Тела падали на столы, ломали блюда, опрокидывали свечи. Жир капал с жаркого прямо в кровь на полу, запах мяса смешался с запахом железа. Влад стоял наверху. Смотрел, как всё рушится. Крики били в сердце. Он хотел отвести взгляд — не смог. Свадебные венки валялись в вине, похожем на кровь. Пьяные мужчины и женщины уже бежали к дверям, но ворота уже были заперты. Кевин заранее велел заложить засовы. Крики, стук кулаков по дереву, хрип. Кто-то попытался выбить окно — стрелы вонзились в спины. Пир стал адом. По мрамору скользили сапоги в крови, словно по льду. Люди падали, не успевая понять, кто свой, кто враг. Клинки врезались в плоть с влажным звуком, как нож в спелый фрукт. Один из рыцарей, раненый в плечо, полз по полу, оставляя за собой след из крови. Он тянулся к мечу, но на него упал мёртвый друг. Один из гостей пытался утащить раненного совсем юного товарища — сына лорда. Меч прошёл сквозь обоих. Мальчик не успел закричать. Музыкант всё ещё играл, не понимая, что происходит, пока арфа не рухнула вместе с ним. Кевин стоял в центре, с мечом, залитым кровью. Его лицо было без эмоций. Сверху Влад видел, как испуганный Остин Джаверис, в крови, с кинжалом в руке, шатаясь, кричал что-то своим рыцарям. Двое пытались его прикрыть. Стрела прошила одного в шею, другой рухнул с перерезанным горлом. Королевские рекруты и люди Саливара Рейна двигались, как волна стали. Ни страха, ни жалости — только холодная точность. Удар. Ещё удар. Крик — и тишина. Они не были людьми. Они были решением, которое принял Влад. И он знал — это решение пожирает его изнутри, как яд. Тело за телом валилось на пол. Вино, пролитое в начале, теперь казалось кровью, и уже невозможно было различить, где одно, где другое. Пир стал бойней, и каждый вздох — молитвой о чуде, которое не придёт. Один из рыцарей Джавериса бросился к лестнице, меч в руке. Его поймали двое. Один пронзил бедро, другой рассёк горло. Кровь брызнула дугой, попала на лицо танцующей женщины, и та закричала — долго, отчаянно, пока нож не вошёл ей в рот, перерезав крик. Старый лорд Тарик, в мантии цвета золы, вцепился в крест Ассары, стоя на коленях: — Прекратите! Во имя богини! Мы же гости! Ответом был удар клинка в живот. Он упал, держась за распоротый живот, кишки медленно выползали наружу, скользя по полу, как живые змеи. Ассара молчала. Двое юных пажей пытались спрятаться под столом. Их нашли. Одного вытащили за ногу, второго за волосы. Ударили о камень. Череп треснул, как скорлупа. Кровь попала на белую скатерть — будто кто-то поставил печать смерти. Служанка в свадебном платье бежала к дверям, цепляясь за подол. Двери уже были заперты. Она ударила ладонями в дерево, закричала — но за её спиной уже был меч. Лезвие вошло ей под лопатку. Тело обмякло, сползло вниз, оставив на двери багровый след. Влад не двигался. Его руки сжимали камень перил. Он видел всё. Каждый удар. Каждый вопль. Он хотел закрыть глаза — не мог. Он создал этот кошмар. Среди хаоса, как тень, двигался Кевин. Его лицо было залито кровью, но глаза — холодные. Он шёл медленно, без ярости, как мясник, делающий свою работу. В руках — клинок, уже без блеска. Вся сталь потемнела от крови. Но в гуле, визге, звоне звучала только ярость. Пиршественный стол, когда-то ломившийся от мяса и хлеба, теперь был алтарём смерти. На нём лежали тела — мужчины, женщины, перемешанные, искорёженные. Мечи торчали из животов, из спин, из шей. Пальцы мёртвых судорожно сжимали скатерти. С потолка свисала арфа — струны оборваны, капли крови падали на дерево. Музыкант лежал под ней, лицом вниз, с арфовой струной, натянутой на горле. Из-под стола, заваленного телами, кто-то стонал. Рекрут шагнул, поднял нож и добил, даже не глядя, как будто наступил на насекомое. И среди всего этого, у дальней стены, сидел Остин Джаверис — в разорванном плаще, с лицом, заляпанным вином и кровью. Он прижимал руку к боку, где торчала стрела. Дышал тяжело, сипло. Его глаза метались по залу — то в страхе, то в неверии. Мир рушился, и он, некогда повелитель полусевера, стал просто человеком, загнанным в угол. Он попытался ползти. Каждое движение давалось болью. Кровь тянулась за ним, как след судьбы. И вдруг над ним нависла тень. Саливар Рейн. Его лицо — камень, холодный, бледный, но живой в своей решимости. Он не дрожал. Он не злорадствовал. Он просто стоял, как воплощённая кара. Остин поднял глаза. — Подлый шакал, — прохрипел он, вытащив нож, рука дрожала. — Ассара… никогда не простит тебя… Он кашлянул, выплюнув кровь. — Ты думаешь, победил? Нет. Ты проклят. Саливар молчал. На губах его мелькнула едва заметная тень улыбки. — Вас не простят… — Джаверис уже почти кричал, срываясь на хрип. — Ни богиня, ни север… ни король. Слова эти особенно разрывали Влада, словно клинки. Он стоял, слушал, и каждая фраза прожигала грудь. На глазах почти выступили слёзы. Саливар поднял меч. Движение было коротким, точным. Клинок вошёл под рёбра, медленно, со звуком рвущейся плоти. Джаверис выгнулся, глаза расширились, и кровь хлынула изо рта. Саливар выдернул меч и шагнул назад. Тело упало. Глаза Джавериса, неподвижные, стеклянные, поднялись вверх — прямо туда, где стоял Влад. Они встретились взглядом. Влад отпрянул. Пальцы его дрожали. Он прижал ладонь к камню, будто тот мог удержать его от падения. А внизу, среди тел и крови, Рейн поднял меч. Войска вокруг подняли клинки. Гул пошёл по залу — рев, тяжёлый, как гром. — Да здравствует Рейн! Да здравствует победа! Крики эхом ударили в потолок, отражаясь от каменных арок. Казалось, даже пламя факелов отшатнулось от этого звука. Влад не слышал их. Он видел только кровь. Капли медленно стекали по лестнице, по камню, по мёртвым. Он видел лицо мальчика, застывшее в ужасе. Женщину, лежащую с разорванным животом. Старика, всё ещё сжимающего крест Ассары в пальцах. Он видел цену, которые заплатил за мир. И понимал — мир не стоит так дорого. Когда Кевин поднял взгляд и встретился с ним глазами, Влад едва заметно кивнул. Знак — закончить. Очистить зал. Он стоял, пока всё стихало. Хрипы умирающих тянулись, потом растворялись. Факелы дымили. Пол был залит вином и кровью — всё смешалось в одну вязкую реку. Он опустил взгляд. На камнях, под балконом, отражался огонь — багрово-золотой. Он полз по крови, словно хотел стереть следы греха. Но Влад знал — никакой огонь не очистит то, что уже внутри него. Его душа теперь пахла, как этот зал: железом, дымом и смертью. Он отвернулся, уходя в тень. Сзади слышались шаги, шорохи, стоны. Влад быстро вскочил на коня и ускакал. Он больше не оглянулся. — Пусть Ассара проклянёт меня, — прошептал он, — если это спасёт их. За окнами задувал ветер, и на стекло упала первая капля дождя. Она скользнула по стеклу — и растаяла. Как будто сама богиня плакала.