Часть 69

Прошло тринадцать лет. Тринадцать лет тьмы. Тринадцать зим без света. Столица Ластериана — некогда сияющая гордость королевства — теперь напоминала огромную рану, которая не заживала. Над крышами домов стоял чёрный дым: он поднимался каждый день, потому что каждый день кто-то сгорал на кострах гаардцев. Булыжники улиц, некогда вычищенные до блеска, теперь покрывал плотный слой сажи и крови. Камни впитали стоны тех, кого уводили «на допрос» — и больше не возвращали. Город жил в страхе, пряча дыхание, будто боясь потревожить сам воздух. Гаардцы устроили здесь свой новый порядок. На центральной площади, где раньше пели музыканты и гуляли дети, теперь возвышались три виселицы. Их называли «Три Стража». Они не пустовали ни одного дня. По утрам народ гнали туда под угрозой плетей — смотреть. Смотреть, как умирают их соседи, друзья, братья. Смотреть, как ломают волю целого народа. В замке, где когда-то звучал смех детей Влада и голос Айрин, теперь жили гаардские офицеры. Стены, покрытые копотью, украшали их штандарты — тёмно-красные, с чёрным орлом, впившим когти в меч. Тронный зал превратили в казарму. На троне сидел не король — а гаардский наместник, толстый, ленивый, с кольцами на пальцах и холодным взглядом. Он любил устраивать пиры, во время которых слуги-ластерианцы должны были ползти по полу и подносить кубки, не поднимая глаз. Каждую ночь по улицам проходили дозоры. В сапогах гаардцев гулко звенел металл, и этот звук стал символом ужаса — потому что если они останавливались у чьей-то двери, значит, к утру дом уже пуст. В подвалах бывшей городской тюрьмы, переоборудованных в застенки, слышались крики. Они не прекращались никогда. Хлеба не хватало. Люди выменивали последние украшения на гнилую лепёшку. Детей не хоронили — просто уносили за стены, в общие рвы. Старики шептали у костров: — Когда-то у нас был король. И на них шипели гаардские патрули: — Был. Теперь у вас есть господин. Имя Сизирана произносить запрещалось. Его считали мёртвым. Кто-то верил, что он пал при защите столицы. Кто-то — что его голову выставили на копье в Гаарде. А кто-то, втайне, шептал, будто он жив. Что-то вроде молитвы, которую боялись произносить вслух. «Он вернётся». Но годы шли, и вера умирала. Партизанские отряды жгли гаардские склады в горах, но за каждую вылазку сжигали целые деревни. На площадях казнили десятками — мужчин, женщин, детей. И всё чаще казни проходили под звуки труб, чтобы казалось — это просто праздник. Зимы были самые страшные. Люди умирали на улицах. Тела не успевали вывозить. Голод и страх сплелись в одно. И никто уже не знал, где заканчивается день и начинается ночь. Всё стало одинаковым — серым, тяжёлым, безысходным. Когда заходило солнце, город выглядел как тень самого себя. Ветер свистел в разбитых окнах дворца, гоняя клочья золы по опустевшим залам. В углу, где когда-то стояла королевская арфа, теперь валялась гаардская пика. На троне — грязные сапоги наместника. И всё-таки, где-то глубоко под землёй, в катакомбах, где собирались последние партизаны, ещё горел маленький огонь. Маленький — но живой. Они говорили шёпотом, чтобы не услышали стены. — Король жив. — Он вернётся. И даже если никто уже не верил — эти слова звучали, как последнее дыхание страны, которая не хотела умирать. В грязном дворе бывшего королевского замка раздавался женский визг и грубый мужской смех. Два гаардских солдата держали за руки худую, измождённую девушку в рваном платье. Платье когда-то, возможно, было голубым, но теперь его цвет угадывался лишь по бледным клочкам ткани среди грязи и крови. Волосы — спутанные, тёмные, липли к лицу, испачканному сажей. Она стояла на коленях у каменного корыта и дрожащими руками терла тряпкой дно гаардского унитаза, пока солдаты, хохоча, поливали её из ведра ледяной водой. — Быстрее, владычица туалетов! — крикнул один из них, пнув её в бок. — Ты хочешь снова есть сегодня или предпочитаешь спать голодной, а? Девушка лишь бормотала что-то бессвязное, качая головой. — Мухи, — прошептала она. — Мухи поют… поют… И залилась тихим хихиканьем, будто видела что-то весёлое. Солдаты заржали. — Слышали? Опять у неё мухи поют! Королева мух! Один схватил её за волосы, заставив поднять голову. — Эй, дура, может, хочешь в тронный зал? Потанцуешь перед офицерами, а? Она лишь глупо улыбнулась, вытянув руки, как будто собиралась плясать. Гаардцы хохотали до слёз, наслаждаясь зрелищем. Потом один дал ей пощёчину. Девушка упала, выронив тряпку. — За унитазы! — крикнул другой. — Не дочистила! Они ушли, оставив её лежать на холодных камнях в луже грязной воды. Долго она не двигалась. Лишь дыхание — хриплое, прерывистое. Потом медленно поднялась, шатаясь, и поползла в сторону свинарника, куда гаардцы бросали «служанок низкого сорта» после работы. Там пахло гнилью и страхом. В углу валялся череп животного, рядом — ведро с объедками. Она села на пол, закрыла лицо грязными руками. И вдруг... её плечи затряслись — не от смеха, а от сдерживаемого крика. Она не была сумасшедшей. Она просто научилась выживать. Она почти сразу же поняла — тех, кто сопротивляется, убивают. А тех, кто притворяется сломанным, щадят ради потехи. Семнадцать лет. Тринадцать из них в аду. Она выбрала жизнь. Хоть такую. Сломанную. Грязную. Но жизнь. Каждый день был пыткой. Она терпела удары, оскорбления, смех. Когда её называли «владычицей туалетов», она улыбалась, чтобы не умереть. Когда заставляли чистить сапоги, она хихикала и бормотала что-то бессмысленное, чтобы казаться безумной. Только глотала и шептала себе под нос — Не сейчас. Не умирай. По ночам, в своей убогой коморке без окна, она лежала на соломе и смотрела в потолок. Иногда сквозь щель в стене видела кусочек неба. И думала — там, за облаками, где-то жив он. Он жив. Он не умер. Он вернётся. Он не бросил меня. Слёзы стекали по грязным щекам. Но она не позволяла себе плакать громко. Слёзы — роскошь, которую здесь нельзя было показывать. Иногда она ловила отражение своего лица в ведре с водой. Там — чужая. Грязная, полубезумная, с пустыми глазами. Но глубоко внутри, под этой оболочкой страха, жила искра. Маленькая, но упрямая. Она знала, ради чего живёт. Не ради еды. Не ради жалкого завтра. А ради того дня, когда двери замка снова откроются — и она увидит, как гаардские флаги падают с башен. Она жила ради него. Он придёт. Он спасёт меня. Он обещал. Она повторяла это каждую ночь, как молитву. И каждый раз, когда гаардцы били её или кидали в грязь, она говорила себе: Я Лиана Сантариан. Я — дочь короля Ластериана. И я жива. Пусть считают её сумасшедшей. Пусть смеются. Пусть унижают. Главное — пусть не боятся. Пусть не убивают. И когда ночью за стенами замка выл ветер, казалось, что он шепчет её имя. Лиана. Лиана. Она поднимала глаза к потолку и шептала в ответ: — Я жду, отец. — Я всё ещё жду. Она вспоминала, как пах его плащ. Как он поднимал её на руки. Как мать смеялась. Как они были счастливы. И каждую ночь эти воспоминания жгли сильнее, чем плеть. Эта нищая, изломанная, безумная служанка — не просто пленница. Это Лиана Сантариан, дочь павшего короля, последняя кровь древней династии. Девочка, потерявшая всё. И всё ещё живущая лишь верой в то, что однажды тьма закончится.