Часть 74

Она сидела в своей коморке на гнилой соломе, сжимая в ладонях осколок старого зеркала. В тусклом отражении дрожала бледная, осунувшаяся тень — лицо, которое когда-то принадлежало принцессе Ластериана. Теперь оно было чужим: под глазами синели тени, волосы висели спутанными прядями, губы обветрились и растрескались. Она долго смотрела в это отражение, будто в глаза призраку. И вдруг, в груди, где годами жило только оцепенение, что-то дрогнуло. — Хуже уже не будет… — прошептала она, сама не веря в свой голос. — Хуже… не может быть. Слова звучали тихо, но они были как искра. Ей вспомнилось, как когда-то отец говорил: Смелость — это не отсутствие страха, а способность идти, несмотря на него. Тогда она была ребенком и смеялась, не понимая смысла. Теперь каждое слово жгло изнутри, будто он сказал это ей сейчас — через время, через смерть, через грязь и голод. Лиана поднялась. Ноги дрожали, но в груди уже не было пустоты. Там был страх, да — огромный, как черная бездна, но рядом с ним — крохотный, упрямый огонек решимости. Оставаться здесь было хуже смерти. Каждый новый день превращал ее в животное. Каждый удар, каждая пощечина гаардцев крала остатки ее души. Если она не попробует — она просто исчезнет. А если попробует… пусть даже погибнет, но хотя бы умрет человеком, не тенью. Она набрала в ведро мутной воды и умылась. Вода была ледяной, и лицо будто обожгло морозом. Она вздохнула, провела ладонями по щекам, пригладила волосы — как могла. Хотелось хоть немного напоминать себя прежнюю, хоть на миг — принцессу, а не пленницу. Может, если я умру сегодня ночью, отец встретит меня не как рабыню, а как дочь, — мелькнуло в голове. Она ждала полуночи, считая удары сердца вместо часов. Когда за окном наконец стихли последние шаги и замок погрузился в черноту и тишину, Лиана поднялась. Каждый звук теперь казался громом. Она открыла дверь своей коморки, и скрип ржавой петли прозвучал, как крик. Она замерла. Тишина. Лишь гул ветра за стенами и где-то вдали скрип железных цепей. Лиана ступила в коридор. Темнота была вязкой, как смола. Каменные стены казались живыми — будто дышали рядом. Изредка где-то вдалеке капала вода, и каждый капельный звук отзывался в сердце. Шаг... ещё шаг... Она почти не дышала. Каждый раз, когда под ногой хрустела соломинка или доска издавала стон, Лиана прижималась к стене, замирала, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди. В темноте ей казалось, что кто-то идёт за ней. Слышится дыхание, будто совсем рядом. Она резко оборачивалась — пустота. Только пыльные факелы, давно погасшие, и глухие тени, что играли в воображении. — Это просто ветер… просто ветер… — шептала она сама себе, чтобы не сойти с ума. Коридоры казались бесконечными. Замок, в котором она выросла, теперь был чужим, искажённым. Там, где когда-то звенели шпоры рыцарей и звучал смех придворных, теперь тянуло плесенью и смертью. Лиана чувствовала, как страх снова ползёт по коже. Она каждую секунду боялась, что сейчас выскочат гаардцы и начнут смеяться, что бедная принцесска почувствовала себя вольной птичкой, она дрожала и от холода, и от страха. А того хуже она боялась, что они узнают, что она в здравом рассудке и тогда больше ничто ее не спасет как Сантариан. А вдруг это всё — ловушка? А вдруг тот, кто обещал помощь, — гаардский палач, решивший поиграть? Они ведь любят смотреть, как я дрожу… Но отступать было уже нельзя. Каждый новый шаг давался с усилием, но он был шагом к свободе. Она шла по памяти, к столовой, где когда-то проходили пиры, смех, вино, где отец поднимал кубок и говорил: «Ластериан жив, пока мы стоим вместе!» Теперь там, где звучали эти слова, осталась только тьма. Когда она наконец дошла до массивной двери, ведущей в столовую, руки у неё дрожали так сильно, что она едва могла дотронуться до ручки. Сердце било, как барабан. Она закрыла глаза и прошептала: — Пожалуйста… пусть это будет не сон… И тихо, почти неслышно, толкнула дверь. За ней — темнота. Пусто. Ни шагов, ни голосов. Только холодный воздух, пахнущий пеплом и плесенью. Лиана сделала первый шаг внутрь. И в тот миг, когда за её спиной что-то шевельнулось в тени, сердце её остановилось. Он пришёл? Или это конец? Тьма дышала вокруг. И впереди — едва различимый силуэт. Тот, кто обещал свободу. Лиана стояла перед тяжелыми дверями столовой, и дрожь, что с самого выхода из её коморки терзала тело, теперь переросла в судороги. Казалось, даже воздух вокруг знал, что она делает невозможное — что принцесса Ластериана осмелилась снова стать собой. Каждый нерв пульсировал страхом. Каждая мысль билась, как птица в клетке. Если они узнают… если хоть кто-то увидит, что я не безумная, не “принцесса туалетов”, а Лиана Сантариан, дочь короля… — от одной этой мысли внутри все сжималось. — Меня не просто убьют. Меня покажут всем. Будут смеяться. Будут мучить. До конца. Потому что я притворялась. Потому что я выжила. Потому что я — их страх. Их память о той, кого они уничтожили. Она знала: если кто-то из гаардцев узнает, что она все эти годы была в здравом рассудке, — ей конец. Смерть станет не милостью, а спектаклем. Смерть для принцессы-зверушки… — почти слышала она насмешливые голоса. В голове шумело, руки холодели, колени дрожали. Тьма дышала вокруг — тяжелая, глухая, как дыхание самого замка, наполненного шепотами умерших. Где-то капала вода, и каждый звук был как отсчет — к гибели или спасению. И вдруг — силуэт. Едва различимый в черноте. Высокий, стройный. Движение — мягкое, осторожное, будто сам он боялся разрушить эту тишину. — Моя принцесса, вы пришли, — раздался знакомый голос, тихий, почти шепотный. Она вздрогнула. Он был здесь. Тот, кто говорил с ней днем, кто схватил её тогда за рот и обещал спасение. Теперь она видела его лицо. В слабом свете луны, пробивающемся сквозь трещину в оконных ставнях, оно показалось ей нереальным. Молодое, утонченное, с мягкими чертами, но взгляд — стальной, решительный. В этом взгляде было то, чего она не видела уже долгие годы — вера. Лиана невольно отвела глаза. Она не привыкла, чтобы на неё так смотрели. От смущения и страха дыхание сбилось. Она чувствовала, как щеки горят — странное ощущение для той, кто забыла, что значит стыдиться, а не бояться. — Я выведу вас отсюда, — тихо сказал он. Его голос был спокоен, но в нём звучала сила, уверенность, будто он уже видел путь наружу. — Но одно прошу, принцесса Лиана... Он шагнул ближе и вдруг опустился на одно колено. Это было так внезапно, что Лиана замерла. Она не помнила, когда в последний раз кто-то склонял перед ней голову. — Прошу, доверьтесь мне. Что бы ни произошло дальше, не пугайтесь, — он поднял взгляд, и в этом взгляде было не жалость, не страх — только решимость. — Вы мне доверитесь? Её сердце билось, как барабан. Мир будто остановился между двумя вдохами. Она смотрела на его лицо — бледное, молодое, с усталыми глазами, в которых светилось нечто странное, глубокое. И в этой глубине не было лжи. Он мог быть кем угодно — шпионом, сумасшедшим, наёмником, даже смертью в человеческом облике. Но сейчас он был единственным, кто назвал её по имени. Она почувствовала, как что-то ломается внутри — маска, застывшая годами. Все те роли, которые она играла — безумную, покорную, немую — сползли, будто старая кожа. Лиана сделала вдох. Голос её дрожал, но это был её настоящий голос, не фальшивый, не придурковатый: — Да… — прошептала она. — Я… доверяю. И внутри что-то хрупкое, почти забытое, вспыхнуло — надежда. Всё… — подумала она, чувствуя, как по спине бежит ледяной ток. Маски сброшены. Впервые за долгие годы она позволила кому-то увидеть, что не сошла с ума. Что принцесса Ластериана всё ещё жива. Но вместе с этим пришёл страх — новый, другой. Не за себя. А за то, что если он ошибается… если это ловушка… то теперь смерть будет честной — смерть принцессы, а не сумасшедшей.