Часть 141

Штурм начался ещё до рассвета, в тот час, когда ночь уже истончается, но день ещё не решился родиться, и в этом сером, мёртвом свете, где всё кажется нереальным, как будто мир затаил дыхание, армия Влада пришла в движение, и это движение было не шумным и яростным, а тяжёлым, собранным, почти зловещим, словно сама смерть шагала к стенам замка, чтобы забрать своё. Влад стоял впереди, в тени щитов и копий, и смотрел на стены, которые когда-то были для него домом, а теперь стали последним бастионом врага, и внутри него бушевал целый шторм — память, боль, ярость, страх — но над всем этим возвышалось одно, холодное и ясное, как сталь клинка: решимость. — Начинаем… — тихо сказал он, и это слово не было криком, но разнеслось по рядам сильнее любого горна. И в тот же миг мир взорвался. С востока, как и было задумано, поднялся шум — трубы, крики, удары таранов по внешним укреплениям, и гаардцы, ожидавшие штурма, рванули туда, стягивая силы, поднимая щиты, открывая огонь из луков и арбалетов, и стрелы потекли в ту сторону, как чёрный дождь, срываясь с тетив, разрезая воздух, вонзаясь в плоть, в дерево, в камень. Но это была лишь тень удара. Настоящий удар пришёл с запада. Там, где стены казались крепче, где враг ожидал меньшего давления, ластерианцы двинулись вперёд плотными рядами, под прикрытием щитов, под грохот таранов, под крики командиров, и земля под их ногами дрожала от этого движения, от этой массы людей, которые шли не просто в бой — они шли завершать войну. Геймлор стоял чуть позади, наблюдая, как его план оживает, как линии, нарисованные на карте, превращаются в кровь и огонь, и его голос, спокойный, но твёрдый, раздавался сквозь шум: — Держать строй! Не ломать линию! Щиты выше! Стрелы посыпались сверху, и первые ряды дрогнули, кто-то упал, кто-то закричал, кто-то остался стоять, несмотря на рану, потому что теперь никто не хотел умирать зря, не тогда, когда конец был так близко. Тараны ударили по воротам. Раз. Глухой, тяжёлый звук, от которого вибрировала земля. Два. Дерево треснуло. Три. И в этот момент с стен полилось масло, и факелы вспыхнули, и огонь обрушился на тех, кто был ближе всего, и крики, дикие, нечеловеческие, прорезали воздух, когда пламя пожирало плоть, когда люди падали, катались по земле, пытаясь сбить огонь, но строй не остановился. Он не мог остановиться. — Вперёд! — закричал Влад, и его голос был уже не человеческим, а чем-то большим, чем-то, что рвало воздух и врывалось в сердца людей, заставляя их идти, несмотря ни на что. Он сам пошёл вперёд. Не за спинами. Не издали. Вперед, туда, где было жарче всего, где смерть стояла ближе всего. Лестницы пошли к стенам. Они поднимались, скрипя, качаясь под ударами, под камнями, которые гаардцы сбрасывали сверху, под стрелами, которые находили щели между щитами, и люди карабкались по ним, цепляясь, падая, снова поднимаясь, потому что другого пути не было. На стенах завязалась бойня. Тесная. Жестокая. Без пощады. Мечи сходились так близко, что невозможно было размахнуться, и потому ими били коротко, резко, в шею, в лицо, в зазоры доспехов, и кровь текла по камням, делая их скользкими, и люди падали, унося за собой других. Влад поднялся на одну из лестниц. Каждый шаг давался тяжело, щит дрожал от ударов, стрелы вонзались в него, скользили, рикошетили, и он чувствовал, как каждая секунда может стать последней, но он не остановился. Он не имел права остановиться. Он выбрался на стену. И там его встретили. Гаардцы, измотанные, грязные, с глазами, в которых уже не было той уверенности, что раньше, но была ярость, последняя, отчаянная, и они бросились на него, и бой развернулся сразу, без слов, без пауз. Он рубил. Отбивал. Шёл вперёд. И с каждым ударом в нём что-то освобождалось, словно каждая капля крови, пролитая здесь, была шагом к тому, чтобы отпустить прошлое, чтобы перестать быть тем человеком, который потерял всё, и стать тем, кто вернул. Внизу ворота наконец поддались. С грохотом, с треском, с криками, они начали ломаться, и ластерианцы ринулись внутрь, как поток, который больше нельзя было остановить, и там, во внутреннем дворе, началась новая бойня, ещё более тесная, ещё более страшная, потому что теперь отступать было некуда ни тем, ни другим. Гаардцы дрались. Но в их ударах уже не было силы. В их криках уже не было веры. Они были сломлены. И они знали это. Влад спустился во двор, и вокруг него всё смешалось — крики, кровь, удары, и он шёл вперёд, словно ведомый чем-то, что было сильнее его самого, и когда он поднял взгляд, он увидел вход в главный зал. Тот самый. Где всё началось. Где всё должно было закончиться. Он остановился на мгновение. Сердце билось так сильно, что, казалось, сейчас разорвёт грудь. Руки дрожали. Не от страха. От всего. От памяти. От боли. От того, что он дошёл. Он действительно дошёл. — Заканчиваем… — прошептал он, и в этом шёпоте было больше силы, чем в любом крике. И он сделал шаг вперёд. Внутрь. В самое сердце своего прошлого. Чтобы наконец его освободить.