ХVIII. Пламя тоски

⋆ ⚭ ༺ ♛ ༻ ⚭ ⋆

Кабинет утопает в стекле и стали. Город под ногами―как схема: дороги, огни, точки влияния. Всё, что можно купить, сломать или перекроить. Я стою у панорамного окна, заложив руки в карманы. Чхве Мён Хи сидит за столом. Перед ней―планшет, папка с пометкой Cartwright Group, несколько экранов с графиками. Она не спешит начинать. Слишком хорошо знает: если перебьёт меня сейчас―услышит не стратегию, а вспышку. ―Аарон Картрайт не импульсивен,―говорит она наконец.―Он не пойдёт в лоб. Он будет душить. Через банки. Через регуляторов. Через прессу. Усмехаюсь, не оборачиваясь. ―Значит, начнёт с того, что умеет хуже всего,―спокойно отвечаю.―С игры в долгую.―Поворачиваюсь к женщине и холодно продолжаю: ―Первое. Мы выводим ключевые активы Вавилона из зон, где у Картрайта есть влияние. Через азиатские фонды. Непублично. Он должен бить по пустоте. ―Второе?―сразу подхватывает Мён Хи. ―Мы позволяем ему атаковать. Ограниченно. Чтобы он поверил, что наносит урон. ―Вы хотите выманить его,―кивает она.―Заставить раскрыть каналы давления. ―Именно,―прокурор явно видит, что в моих в глазах мелькает что-то почти азартное, потому что щурится, наблюдая за мной, пока я продолжаю: ―Война―это не про защиту. Это про контроль темпа. Контроль темпа.. Чёрт возьми. В голове всплывает вчерашний вечер у бассейна, и я сжимаю челюсти, выбрасываю воспоминания из головы, пока ещё хоть немного могу сосредоточиться на чём-то, кроме женщины, которую желаю сейчас больше всего на свете. Мён Хи быстро делает пометки. Потом останавливается и смотрит на меня дольше обычного. ―Есть ещё один момент,―говорит она тихо.―Который мы до сих пор не проговорили. Понимаю сразу. ―Джеймс.―Имя прозвучало сухо. Как термин. Но не исчезло. ―Вы знали, что его смерть означает разрыв контракта. Войну. Потерю рынков. И всё равно сделали это. Она положила стилус на папку под рукой. ―Зачем? Выпрямляюсь, невольно поднимая взгляд куда-то в угол на потолке. ―Потому что он перешёл границу,―отвечаю. ―Многие переходят границы,―спокойно возражает прокурор.―Вы не убиваете всех. Усмехаюсь. Криво. ―Этот думал, что может прикасаться к тому, что официально принадлежит мне. И что я проглочу это ради сделки. Мён Хи внимательно следит за мной. До сих пор. ―Вы сейчас говорите не как председатель Вавилона,―замечает она.―Вы говорите как мужчина.  Коротко смеюсь. Без веселья. ―Интересный факт―я всегда был и тем, и другим. Делаю паузу, обдумывая сказанное. Потом добавляю, уже тише: ―Я понимал, что Ча Ён всё равно захочет уничтожить меня, Вавилон и всё, что я построил. Мён Хи напрягается. ―Тогда почему? Возвращаю взгляд на окно. На город. На свою империю. ―Потому что если я проиграю ей―это будет честно. А если я позволю кому-то вроде Джеймса дотронуться до неё...тогда я проиграю сам себе. В кабинете становится тихо. Мён Хи медленно выдыхает. ―Вы понимаете, что теперь у вас нет права на ошибку? ―У меня никогда его не было,―отвечаю спокойно. Но я всё равно их делаю вместе с ней. Ведь они такие сладкие, яркие, нужные, когда она рядом.. Прокурор кивает и возвращается к делу. ―Хорошо. Тогда мы действуем так: я беру на себя юридическое поле и международных посредников. Вы―личные ходы Картрайта. Разворачиваюсь к столу, вновь натягивая маску того чудовища, которого боятся рынки. ―Что ж. Начнём делать так, чтобы Картрайт понял: Вавилон не падает. Он пожирает тех, кто пытается его сжечь.

⋆ ⚭ ༺ ♛ ༻ ⚭ ⋆

Я вижу, как из чёрного кадиллака выходит Хан Сок, встречаю его спокойным кивком и направляюсь к нему. Никаких слов. Никакого разговора. Мне это не нужно. Мне снова плевать на этого человека. Нас связывает только контракт и ничего больше. Мы заходим в помещение, которое пахнет бумагой и старым кондиционером. За стойкой―женщина средних лет, которая моментально оживляется, увидев моего мужа. ―Ах, председатель Чан! Что привело вас? ―Международный запрос,―сухо говорит он.―Нам нужен статус по делу Винченцо Кассано. Я молчу, но внимательно наблюдаю. Сотрудница расплывается в улыбке, печатает что-то, затем хмурится. ―Статус: задержан. Перевезён в закрытый центр. Информация ограничена. ―Где именно?―делаю шаг ближе. Голос держу ровный, почти холодный. ―Это закрытая информация. Доступ только через официальный дипломатический канал... Женщина смотрит на Хан Сока слишком многозначительно, на что он в ответ ей слегка раздражённо отвечает: ―Она моя жена. Полный доступ. Сотрудница неохотно вводит код и на экран выводится зашифрованный маршрут. Я запоминаю его быстрее, чем председатель успевает попросить распечатать. Быстро попрощавшись с женщиной, мы покидаем помещение, направляясь к машине. Хан Сок открывает двери с моей стороны и я быстро залезаю в салон, пристёгиваюсь и поправляю пиджак, пока мужчина обходит машину и садится на водительское место.   Город за окном движется быстро, а внутри машины воздух густой от невысказанности, но я не собираюсь менять его. Не позволяю себе этого. Свобода закончилась. ―Не думал, что ты пойдёшь на такое ради него,―вдруг говорит Хан Сок, не отрывая взгляда от дороги. ―Имей в виду,―смотрю прямо вперёд,― я делаю это не с тобой. А вопреки тебе. ―Даже так...мы всё равно в одной машине, Ча Ён. ―К сожалению. Вижу, как он усмехается―коротко, горько, и от этого моё нутро сжимает в тиски, но я ничего не добавляю. Председатель тоже молчит. И так мы проводим весь путь.   Следующая остановка―закрытый склад, где, по словам одного из консультантов Вавилона, иногда появляются сотрудники Интерпола в «неофициальных делах». Внутри―полутьма и человек в форме, который выглядит слишком уставшим, чтобы скрывать правду. Хан Сок показывает ему пропуск Вавилона. ―Нам нужна информация о переводе задержанного итальянского гражданина. Дело касается нашей компании. Делаю шаг вперёд: ―Его зовут Винченцо Кассано. Где он? Мужчина нервно сглатывает. ―Я...слышал, что его транспортировали не в центр для допросов, а в один из объектов под Минёндоном. Он...не числится официально. ―То есть его скрыли,―подытоживает Хан Сок, и мужчина в ответ отводит взгляд. Всё ясно. Когда мы снова остаёмся наедине, направляясь к машине, Хан Сок неожиданно останавливает меня, взяв за локоть. Замираю, чувствуя тепло его пальцев на своей коже. Невольно покрываюсь мурашками, но сразу же беру себя в руки, холодно взглянув ему в глаза. ―Ты понимаешь, что мы лезем в дело Интерпола?―спрашивает тихо. ―Да. ―И что если нас поймают―нам обоим конец? ―Знаю. Он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. Снова привычно прожигает своим взглядом, и я ловлю себя на мысли, что готова сейчас стоять так вечность, лишь бы не шевелиться, не ехать, не притворяться, не играть роль, которая даётся мне с таким трудом, какой я себе даже представить не могла на начале этого всего. ―Тогда почему ты идёшь до конца? Ради него? ―Да.―ответ прямой, резкий, как удар. Я целый день так разговариваю. Ломано, коротко, резко, словно робот, ведь иначе... Иначе я проиграю. Что-то в его лице слабо мелькает―почти незаметно. То ли злость, то ли...боль, зажата в такие тиски, из-за которых мне сложно прочитать правдивые эмоции на его лице в этот момент. ―Хорошо,―выдыхает он и отпускает меня.―Тогда доведём это до конца. Мы садимся в машину. Я разворачиваю карту, муж подключается к защищённой линии связи, пытаясь узнать о «центре под Минёндоном». Вскоре мы снова отправляемся в дорогу, понятия не имея, куда нас заведёт полученная информация.

⋆ ⚭ ༺ ♛ ༻ ⚭ ⋆

Зал заседаний Вавилона заполнен тишиной. Не той, что возникает от отсутствия людей―той, что появляется перед ударом. На экране―карта активов Cartwright Group. Красные зоны, жёлтые, несколько зелёных, которые скоро должны были исчезнуть. Хан Сок сидит во главе стола. Спина прямая, руки сцеплены, взгляд неподвижен. ―Он начал с банков,―говорит Чхве Мён Хи, переключая слайды.―Два кредитных института уже получили «рекомендации» сократить лимиты по нашим европейским линиям. ―Предсказуемо,―отзывается Хан Сок.―Он не верит в прямое давление. Он верит в удушение. Я сижу рядом, по правую руку от него. Перед глазами―документы, исписанные пометками. ―Но он ошибся с точкой входа,―говорю спокойно, хоть и начинаю понемногу уставать от этих дней сурка.―Он атакует там, где Вавилон публичен.―поднимаю глаза,―А Вавилон уязвим там, где его не видно. Утром―заседания, вечером―поиск Кассано. Я буквально схожу с ума. Никакого разнообразия. Никакого выходного. Никакой свободы. «...Скучаешь по Каннам, моя драгоценная неприятность?...» Как бы я ни пыталась быть отстранённой, холодной, безэмоциональной... Он всё равно сидит в моей голове. До сих пор управляет моими мыслями. До сих пор всплывает горячими жадными воспоминаниями о тех мгновениях, когда я по-настоящему была вольной делать всё, что только захочу. Мён Хи смотрит на меня с интересом. Она теперь всегда так делает. «О, посмотрите на неё. Это же женщина, которая свела председателя Вавилона с ума настолько, что он по собственной воле уничтожил часть расширения!» ―Продолжай.―говорит прокурор. ―У Картрайта слишком чистая репутация для человека, который ведёт такую грязную войну,―продолжаю, не смотря на мысли, терзающие мозг почти до головной боли.―Он привык, что его сын решал «тонкие вопросы». Теперь этого буфера нет. Хан Сок не реагирует внешне, но я вижу, как его пальцы слегка сжимаются. ―Значит,―говорит Мён Хи,―мы бьём по его серым зонам. ―Нет,―перебивает Хан Сок.―Мы заставляем его создать новые. Он встаёт, подходит к экрану, и я ловлю себя на том, что наблюдаю за высокой мужской фигурой, за каждым его движением, за каждой эмоцией. ―Мы запускаем сделку, которую он не сможет проигнорировать. Проект с государственным участием. Международный. Юридически чистый. ―И он войдёт,―понимающе киваю.―Потому что отказ будет выглядеть как признание слабости. Мужчина смотрит на меня в ответ. Дольше, чем нужно. Дольше, чем я могу себе позволить. ―Именно.―Он снова поворачивается к Мён Хи. ―Как только он войдёт, мы фиксируем каждое движение. Каждый обход. Каждую попытку давления. ―А потом?―спрашивает прокурор. Улыбка Хан Сока ползёт его губами, медленная и холодная. ―Потом мы делаем то, что он возненавидит больше всего―лишаем его иллюзии, что он всё ещё играет по своим правилам. В комнате повисает пауза. ―Он объявил войну,―добавляет Мён Хи.―Вы понимаете, что это не закончится быстро, председатель? ―Прекрасно понимаю. Он хочет, чтобы я пожалел. Мужчина снова возвращает взгляд ко мне. Короткий, но весомый. ―Я уже сделал выбор. Медленно вдыхаю. Психопат, которого я хочу уничтожить, только что поставил под удар свою империю―и делал это с холодной уверенностью человека, который не собирается отступать. ―Тогда начнём,―говорит прокурор наконец. Хан Сок кивает. ―Война любит тех, кто не сомневается,―произносит он.―А я сомневался достаточно. Тишина в зале держится ещё несколько секунд―плотная, тяжёлая. Чхве Мён Хи первой возвращается к реальности. Она закрывает планшет, будто ставит точку. ―И ещё,―произносит она буднично, слишком буднично для того, что сейчас скажет. Я поднимаю взгляд. ―Сегодня у вас запланирована фотосессия. Приоткрываю рот. ―Фотосессия? Сейчас? Хан Сок медленно переводит на женщину взгляд. ―Ты выбираешь очень странное время для пиара, прокурор. Мён Хи усмехается―едва заметно. ―Это не пиар. Это контроль ущерба.―Она снова включает экран. На нём―заголовки утренних новостей, биржевые графики, аналитика. ―После утечек Картрайта рынку нужно одно простое сообщение,―продолжает она.―Вавилон стабилен. Председатель спокоен. Семья―едина. Моё горло чуть сжимается. Семья.. ―Образ «внутреннего кризиса»―первое, по чему будут бить. Аарон хочет показать, что вы,―она смотрит на Хан Сока,―потеряли контроль. И над корпорацией, и над собой. Мужчина снова садится возле меня, откидывается на спинку кресла и скрещивает руки. ―Значит, мы показываем обратное. ―Да,―спокойно говорит Мён Хи.―Вечерняя фотосессия для Global Economic Review. Формально это материал о новой фазе международного развития Вавилона. Фактически―визуальное заявление: ничего не треснуло. Она переводит взгляд на меня. ―Стиль―не холодный. Не корпоративный. А...уверенный. Я чувствую, как внутри что-то напрягается. ―Это значит? ―Минимум охраны. Мягкий свет. Тон―не демонстрация власти, а...―она делает паузу,―близость. Я понимаю раньше, чем она договаривает. Понимаю и глотаю ком, застрявший посреди горла. Снова эта пытка. Снова нужно быть на публике счастливой влюблённой парой, играть.. Что играть? Что тебе осталось играть, Ча Ён? Всё уже давно сыграно. Поэтому просто будь собой. ―Вы вдвоём,―добавляет Мён Хи.―Как пара. Как союз. Молчание. Я не смотрю на Хан Сока. Не сейчас. Потому что знаю―если посмотрю, он поймёт слишком многое. ―Картрайт будет смотреть,―продолжает женщина, пока у меня в голове крутятся воспоминания о нашем первом интервью. О том, как я держала купол, чтобы не взорваться от злости. Сейчас же...я буду держаться, чтобы не утонуть в этом мужчине полностью, безвозвратно.―Он должен увидеть не трещины. Он должен увидеть человека, который может позволить себе любовь, не теряя контроль. Хан Сок медленно улыбается, переводит на меня взгляд и тихо повторяет: ―Любовь..―я тут же опускаю взгляд в пол. Заткнись. Молчи. Не продолжай. Забуть то, что хочешь сказать, умоляю. Кажется, он слышит мою мольбу, ведь уже более серьёзно продолжает: ―Ты предлагаешь мне сыграть счастливого мужа. В разгар войны. ―Я предлагаю вам выиграть первый раунд,― спокойно отвечает она.―Без единого выстрела. Он опять переводит взгляд на меня. Дольше, чем нужно. Дольше, чем безопасно. ―Ты справишься?―спрашивает он тихо. Нет. Не уверена. Не хочу проверять. Не хочу. Умоляю, не нужно. Только не это.. Поднимаю подбородок. ―Это всего лишь фотографии,―отвечаю взамен на перепуганные мысли.―Мы уже делали подобное. И не только.. Мён Хи встаёт, собирая папки. ―Отлично. Тогда через полтора часа в фотостудии. Теплые оттенки. Без показной роскоши―только вы и ощущение, что мир может рушиться где угодно, но не между вами. Она направляется к выходу, останавливается у двери. ―И,―добавляет, не оборачиваясь,―постарайтесь не выглядеть так, будто ненавидите друг друга. О, поверь, Мён Хи. Проблема уже вовсе не в этом. К сожалению. ―Адрес кину вам на почту, председатель.―Дверь закрывается и мы остаёмся вдвоём. Хан Сок тут же придвигается ко мне, вглядывается в мои зрачки, словно хочет увидеть мою душу. Тихо спрашивает: ―Почему ты такая напряжённая? У меня такие ощущения, будто всё как прежде. Чувствую себя в мгновении, когда ты притянула меня к себе за лацканы, чуть не убив. Я на миг задерживаю на его лице всё своё внимание, рассматриваю лёгкую улыбку, под которой скрывается намного большее, чем я могу увидеть, но после отвожу взгляд, так же тихо ответив: ―Уже ничего не будет как прежде, Хан Сок..―он склоняет голову набок, всё так же изучая меня. ―Ча Ён.―этот тон заставляет меня снова взглянуть ему в глаза. ―Что?..―мужчина теряет цвет фраз, когда говорит: ―Перестань. Это выводит меня из себя. ―Перестать что? ―Притворяться, что тебе всё равно. Хочу ответить, что не притворяюсь, что мне правда всё равно на него, но не могу, ведь снова услышу у себя в голове его язвительное: «Лгунья.» Ресницы дрожат, когда я стараюсь совладать со своими чувствами. Хочу разрыдаться, закричать, закатить истерику, ведь не могу держать столько всего у себя внутри. Сопротивление, чувство, что делаю всё как следует, ощущение, как свобода утекает сквозь пальцы, ненависть к себе, к нему, к судьбе, что так жестоко швыряет меня из крайности в крайность. Почему мне так всё это болит?.. Вслух могу выдавить из себя лишь: ―Нам пора собираться. Собираться на мой тотальный проигрыш.

⋆ ⚭ ༺ ♛ ༻ ⚭ ⋆

Студия располагается на верхнем этаже здания с видом на вечерний Сеул. Не глянец, не показная роскошь―пространство, где всё было выверено до сантиметра: бетонные стены, высокие окна, мягкие панели света, тёплый пол, отражающий приглушённое золото ламп. Здесь не было логотипов Вавилона. Только воздух. Свет. И ощущение, будто всё остальное осталось за дверью. Фотограф―мужчина лет сорока, спокойный, с тем редким выражением лица, которое бывает у людей, привыкших работать с властью и не бояться её. Он окинул меня взглядом―профессионально, без суеты. ―Отлично,―произносит он, будто уже увидел кадр.―Вы можете встать вот здесь. Он указывает на центр студии, где свет ложится слишком мягко для войны, слишком честно для масок. Я сразу понимаю: это опасное место. Здесь нельзя спрятаться за властью. Здесь видно всё. Особенно её. Ча Ён входит следом. Спокойная, собранная, безупречно холодная. Такая, какой она бывает, когда боится признать, что чувствует. И каждый раз, когда она так делает, во мне что-то болезненно тянется―желание стереть эту дистанцию, стереть этот лёд, но не силой. Присутствием. Фотограф говорит что-то―я почти не слушаю. Ведь смотрю на неё. На линию шеи. На то, как она держит плечи―будто мир всё ещё может ударить. На глаза, которые умеют быть оружием. ―Отлично, вы здесь, госпожа,―говорит фотограф.―Встаньте рядом с женой, председатель. Начнём спокойно. Не смотрите в камеру. Смотрите друг на друга. Как будто...―он делает паузу, подбирая слово,―как будто мир сейчас не требует от вас ничего. Я едва сдерживаю усмешку. Мир требует от нас слишком много. Подхожу. Намеренно медленно. Ча Ён чувствует меня―я знаю это по едва заметному напряжению в её теле. Наслаждаюсь этим, и не потому, что хочу доминировать, а потому, что она реагирует на меня. Я поворачиваюсь к ней. И мой мир сужается до неё. Взгляд Ча Ён―осторожный. Контролирующий. Она всё ещё не доверяет мне, или же делает вид, что это так. И это...сводит меня с ума. Щёлк. ―Хорошо,―говорит фотограф.―Чуть ближе. Я делаю шаг. Не вторгаюсь. Предлагаю. Она остаётся, и моя ладонь ложится ей на талию, когда фотограф просит об этом. Я делаю это спокойно. Уверенно. Так, как делаю всё, что считаю своим выбором. Её дыхание меняется. Совсем чуть-чуть. Но я его чувствую. Щёлк. Я думаю о том, что готов уничтожить ради неё. И о том, что хочу для неё сохранить. ―Великолепно,―говорит фотограф.―Это не игра. Он прав. Я не играю. ―Теперь чуть иначе,―продолжает мужчина.―Председатель, повернитесь к ней спиной...да. А вы―ближе. Как будто это не демонстрация, а привычка. Ча Ён обнимает меня сзади, расположив руки на моём животе, утыкается щекой в мои лопатки и я рвано вдыхаю, стараясь держать себя в руках, стараясь не развернуться к ней, не наброситься на неё с поцелуями и словами о том, как же сильно я хочу её себе. Как хочу быть для неё не врагом. Не чудовищем. А местом, где она может перестать быть настороже. ―Прекрасно,―шепчет фотограф.―Очень...живо. Он подходит ближе, оценивая кадры. ―Вы удивительно смотритесь вместе. Не как постановка. Как напряжение, которому давно не дают выхода. Как же ты чертовски прав. Я воспламеняюсь и умираю изнутри от этого грёбанного напряжения. ―Хорошо,―продолжает мужчина, возвращаясь за камеру.―Последнее. Самое важное.―Он делает паузу.―Забудьте, что вас снимают. Просто постойте так, как стоите, когда остаётесь вдвоём. Когда никто не смотрит. Щёлк. Я разворачиваюсь к жене, наклоняюсь к ней и притягиваю в свои объятия, уткнувшись лбом в её лоб, вдохнув свой любимый аромат―аромат женщины, которую обожаю. Ловлю возможность, ведь она не позволит мне этого сделать где-нибудь в другом месте. Касаюсь её тонкой талии, поглаживаю нежную щёку и говорю тихо, чтобы слышала только она: ―Я так соскучился по тебе, Ча Ён..―адвокат еле заметно хватает ртом воздух, поднимает на меня глаза, удивлённо рассматривая меня, пока я любуюсь её растерянностью, упиваюсь этими глазами, губами и таким до боли прекрасным личиком, продолжая исповедь: ―Я зависим. Как же я зависим. Дышать самостоятельно без тебя не могу. Задыхаюсь..―чувствую, как её тело невольно расслабляется в моих руках, как незаметно жмётся ко мне в ответ, как дрожат её ресницы, когда блестящие словно драгоценные камни глаза бегают по моему лицу. Она приоткрывает губы и шепчет мне в ответ: ―Так задыхайся.―что-то внутри меня больно покалывает от этих слов. Сжимаю челюсти, закрываю глаза, касаясь кончиком носа её переносицы. Я не хочу твоей ненависти. Я наглотался её сполна, Ча Ён. Теперь мне этого недостаточно. Прошу.. ―Думаешь, я опасен.―это не вопрос. ―Ты―олицетворение опасности,―отвечает она. Я с горечью улыбаюсь. Не внешне. Внутри. ―Да. Но не для тебя. Щёлк. Я смотрю на неё так, как никогда не позволял себе смотреть на человека. Не оценивая. Не просчитывая. Принимая. Любуясь. И если эти фотографии увидит Аарон Картрайт―он поймёт одно. Я всё ещё монстр, всё ещё чудовище. Но теперь у меня есть то, ради чего я не отступлю. Не простил его сыну, и ему тоже не собираюсь, если он планирует использовать эту женщину как мою слабость. Фотосессия заканчивается, свет гаснет, камера опускается, а я ловлю себя на страшном осознании: Самое опасное здесь―не война. Самое опасное―то, что я больше не хочу жить без Хон Ча Ён.

⋆ ⚭ ༺ ♛ ༻ ⚭ ⋆