Глава 9. Под кожей

День был прозрачным, как стекло. Солнце висело низко, свет проходил через окна, делая пыль видимой. Всё вокруг будто замедлилось — даже звонок звучал глуше. Школа жила своим шумом, но в нём не было их. Сонджэ сидел на задней парте. Руки — в карманах, взгляд — в окно. На скулах — тонкие тени, под глазами — недосып. Учитель говорил, но слова распадались на звуки. Он слышал только дыхание ветра за стеклом. Его не отстранили, но теперь каждый взгляд — приговор. Никто не смеет подойти, никто не говорит открыто. Тишина вокруг стала плотной, вязкой. Он привык к одиночеству, но теперь оно чувствовалось иначе — весомо, потому что где-то рядом есть человек, который его понял. Джису не пришла в школу два дня. Говорили, что заболела. Говорили — что стыдно. Он не верил ни одному из слов. Вечером он пошёл к её дому. Дождь снова начинался, мелкий, упорный. Улица пахла асфальтом и горелыми листьями. Окна её квартиры были тёмные. Он стоял под ними, слушая, как бьются капли о подоконник. В руках — пачка сигарет, почти пустая. Он не курил. Просто держал. Руки дрожали, как тогда — после драки. Когда дверь открылась, она стояла босиком. В свитере, который был ей велик, с распущенными волосами. В глазах — усталость и тихое удивление. — Почему ты здесь? — спросила она. — Потому что ты исчезла. — Это не ответ. — А ты ведь любишь честные. Она чуть улыбнулась — устало, но по-настоящему. — Заходи. Квартира была маленькая. На столе — чашка, половина остывшего чая. Учебники в беспорядке, плед на полу. Воздух — тёплый, сладковатый, пах лекарствами и мятой. Сонджэ сел у окна, как обычно, молча. Она налила чай, руки дрожали. Он смотрел, как пар поднимается — медленно, живой, похожий на дыхание. — Они ведь ненавидят тебя теперь, — сказала она. — Привыкаю. — Это неправильно. — Всё неправильно. — Тогда зачем? — Потому что я не умею по-другому. Джису опустила взгляд, подол свитера скользнул по коленям. В комнате было слишком тихо. Только капли за окном и ритм их дыхания. — Мне страшно, — призналась она. — И мне. — Но ты всё равно пришёл. — Потому что если бы не пришёл — не уснул бы. Она посмотрела на него, долго, не мигая. И в её взгляде не было жалости; только узнавание. Свет лампы был мягким, тёплым. Он падал на её плечо, на тонкую линию шеи, на запястье с прозрачными венами. Она села ближе, почти касаясь его коленом. Воздух стал гуще. Он чувствовал запах её кожи — не парфюма, не шампуня, а чего-то живого, знакомого. Сон, страх, дождь, свет — всё перемешалось. — Почему ты смотришь так? — тихо. — Потому что не знаю, можно ли. — А если можно? — Тогда я не хочу переставать. Она улыбнулась — медленно, почти невидимо. И в этом движении было больше тепла, чем в словах. Он не тронул её. Просто сидел рядом, чувствуя, как она дышит. Как её плечо подрагивает от усталости. Как время перестаёт существовать. — Знаешь, — прошептала она, — иногда мне кажется, что я всё это придумала. Что ничего не было — ни школы, ни слов, ни дождя. — А я — твой вымысел? — Может быть. — Тогда не просыпайся. Она тихо засмеялась. Звук короткий, неровный, но живой. Потом просто опустила голову на его плечо. Он не пошевелился. Так они сидели — долго. Пока чай остыл, пока дождь перешёл в туман. Пока улица под окном не растворилась в сером свете. Когда она уснула, он наклонился чуть ближе. Пальцы коснулись её виска — осторожно, как если бы он боялся оставить след. Глаза закрылись. Он почувствовал под кожей — ритм. Не сердца даже — жизни. И впервые за долгое время ему стало по-настоящему тихо. Не пусто, не холодно. Тихо. Утро пришло бесшумно. На стекле — следы ночного дождя. Джису спала, свернувшись клубком. Сонджэ сидел рядом, смотрел, как свет ложится на её лицо. Всё, что происходило, было неправильно. Но в этом «неправильно» было больше истины, чем во всём остальном мире. Он знал, что за дверью — снова школа, шёпоты, наказания, равнодушие. Но здесь, в этой комнате, под утренним светом, всё имело смысл. Он провёл ладонью по её волосам. — Прости, — сказал он почти беззвучно. Она не услышала. И, может быть, так было лучше. За окном снова начинал идти дождь. Тихий, как дыхание. Он слушал его, будто в каждой капле есть ответ, который он искал всю жизнь. Ответа не было. Но впервые — это не имело значения.