Глава 8. Змеиный Цветок в Саду

Тронный зал дворца в столице Внешнего Мира был воплощением холодного величия. Стены из белого мрамора и полированного тёмного дерева уходили ввысь, где их теряли из виду ажурные своды. Воздух был напоен ароматом трав и свежести. На возвышении, под балдахином из шёлка цвета ночи, восседала императрица Синдел. Её осанка была безупречна, а во взгляде читалась многовековая мудрость и несгибаемая воля. По правую руку от неё стояла Китана, принцесса-воительница, в своём синем боевом облачении, лицо её было спокойным и бдительным. По левую — Милина, наследница престола, чьё платье из струящихся изумрудных тканей подчёркивало её изящество и красоту. Обсуждались дела незначительные — поставки провизии в отдалённые гарнизоны, доклады чиновников. Но эта рутина была внезапно разорвана. Воздух в центре зала сгустился и задрожал, словно от зноя. Тени у подножия трона потекли и сплелись, и из них, будто из самой сути ночи, отлилась фигура. Он не появился — он проявился. Ацилий. Его кожа как всегда отливала тёплым золотом древних статуй. Он был облачён в простые, но безупречно сидящие одежды из чёрного шёлка, которые лишь подчёркивали идеальные пропорции его тела. От него исходил едва уловимый, но навязчивый аромат — смесь кожи, ночного цветка и озона, запах, который одновременно будоражил разум и расслаблял тело. Он склонил голову в почтительном, но не рабском поклоне. — Приветствую вас, великая Синдел, и вас, прекрасные принцессы. Я — Ацилий. — Его голос был низким, бархатным, и каждый звук казался ласковым прикосновением к коже. — Для многих в иных мирах я известен как бог наслаждения и счастья. Хранитель тайных желаний, что прячутся в глубине каждого сердца, даже самого добродетельного. Синдел не дрогнула. Её пальцы слегка сжали подлокотники трона, но её голос был ровным и властным. — Бог наслаждения? Ваше появление… нетривиально. Какова цель вашего визита в наше измерение, Ацилий? — Цель — возобновить знакомство, — улыбнулся он, и его улыбка была ослепительной. — Я давно не бывал в Внешнем Мире. Он изменился за тысячи лет, и мне захотелось познакомиться с теми, в чьих руках ныне сосредоточена его сила и мудрость. Увидеть всё своими глазами. Синдел изучала его несколько мгновений. Он не излучал прямой угрозы, лишь спокойную, всепоглощающую уверенность. — Внешний Мир гостеприимен к тем, кто приходит с миром. Мы приветствуем вас как гостя, Ацилий. Надеюсь, ваше пребывание здесь будет взаимно познавательным. — Без сомнения, — ответил он, и его взгляд на мгновение скользнул по лицам обеих сестёр, заставляя Милину слегка опустить глаза, а Китану — нахмурить брови. По распоряжению императрицы, Милина, как наследница, взяла на себя обязанности гида. Они шли по бесконечным галереям дворца, и Ацилий внимательно слушал её рассказы о истории династии, архитектуре и символизме фресок. Милина, чья красота была подобна хрупкому фарфору — большие тёмные глаза, идеальные черты лица, стройная фигура, — расцветала под его вниманием. Он задавал уточняющие вопросы, вторил её словам, и в его репликах всё чаще проскальзывала лёгкая, почти неуловимая двусмысленность. — Ваша проницательность восхитительна, принцесса, — сказал он, глядя на фреску, изображавшую основательницу их рода. — Видеть не только то, что изображено, но и то, что скрыто между линий... это дар. Редкий и прекрасный. Милина покраснела, и лёгкая улыбка тронула её губы. Китана шла чуть позади, её взгляд был прикован к спине Ацилия. Её воинская интуиция, отточенная в сотнях сражений, кричала об опасности. В его совершенстве была неестественность, в его обаянии — хищная сила. «Он не просто так здесь, — сверлила её мысль. — У него своя игра». Но затем, глядя на то, как её сестра сияет под лучами его внимания, в глубине её сознания, как ядовитый росток, шевельнулась другая мысль: «А почему она? Неужели я хуже только потому, что не наследница? Разве я не заслуживаю такого же внимания? Разве моя сила и преданность ничего не значат для того, кто именует себя богом?» Она сжала кулаки, стараясь подавить эту слабость. Экскурсия переместилась в сады дворца — место невероятной красоты, где цвели хрустальные цветы и пели райские птицы. Ацилий шёл рядом с Милиной, и их беседа стала ещё более непринуждённой. — Ваш мир прекрасен, принцесса, — заметил он, останавливаясь у фонтана. — Но в его упорядоченной красоте чувствуется… недосказанность. Как будто он ждёт, когда его раскрасят новыми, более яркими красками. — Какими, к примеру? — с искренним любопытством спросила Милина. — Красками страсти, — он посмотрел на неё, и в его золотых глазах заплясали огоньки. — Свободы. Когда каждое желание не скрыто, а воспето. Милина снова почувствовала, как по её щекам разливается жар. Наконец, она проводила его до дверей роскошных гостевых покоев, выделенных ему. Они остановились у резной двери из сандалового дерева. — Надеюсь, вам здесь будет комфортно, — сказала Милина, стараясь сохранить официальный тон. Ацилий мягко улыбнулся. Он медленно, почти невесомо, протянул руку и коснулся её запястья. Прикосновение было обжигающе тёплым, и по её руке пробежали мурашки. — Комфорт — это скучно, дорогая Милина, — прошептал он, его голос был слаще самого изысканного мёда. — А вы… вы созданы для чего-то гораздо более восхитительного, чем просто комфорт. Ваша красота могла бы ослеплять вселенную. Он слегка сжал её запястье, встретился с её широко раскрытыми, потрясёнными глазами, а затем развернулся и бесшумно скрылся за дверью. Милина осталась стоять одна в пустом коридоре, прислонившись спиной к холодной стене. Её сердце бешено колотилось, а щёки пылали. Она закусила нижнюю губу, пытаясь совладать с дрожью, пробежавшей по всему телу. В ушах звенели его слова. «Создана для чего-то гораздо более восхитительного». Его прикосновение, его взгляд… Она закрыла глаза, и перед ней снова всплыло его лицо — прекрасное, опасное и неотразимое. Впервые за долгое время её упорядоченный, предопределённый мир затрещал по швам, и трещины эти пахли кожей, ночным цветком и запретной мечтой. Она практически впорхнула в покои сестры, её глаза сияли, а на щеках играл румянец. — Китана, ты не представляешь! Он такой... он такой интересный! — её слова лились потоком, пока она расхаживала по комнате. — Он так внимательно слушал, задавал такие умные вопросы. И он сказал, что моя проницательность восхитительна... И что я создана для чего-то большего, чем просто комфорт! — Она остановилась, прижав руки к груди. — Кажется... кажется, я ему нравлюсь. У меня в животе целый рой бабочек. Представляешь, бог, настоящий бог, и он обратил на меня внимание... Китана, скрестив руки на груди, наблюдала за сестрой с нахмуренным челом. — Успокойся, Милина. Ты знаешь его от силы пару часов. Он появился из ниоткуда, называет себя богом... Всё это слишком подозрительно. Он может выдавать себя не за того, кем является. — Но как он может быть не тем? — возразила Милина, её голос дрогнул от лёгкого раздражения. — Ты же видишь его! Силу, которую он излучает? Совершенство? Он и есть бог, я это чувствую! — Даже у богов бывают скрытые мотивы, сестра, — тень тревоги мелькнула в глазах Китаны. — Я чувствую исходящую от него опасность. Он не тот, за кого себя выдаёт. Или не совсем тот. Милина на мгновение задумалась, но затем упрямо покачала головой, не желая отпускать сладкое опьянение, которое он в неё вселил. — Ты всегда всё усложняешь, Китана. Иногда всё именно так, как кажется. Он красив, могущественен и проявил ко мне интерес. Разве этого недостаточно? Китана лишь вздохнула, понимая, что её слова разбиваются о стену юнного восторга и пробудившегося тщеславия.

***

В своих покоях Милина стояла перед огромным зеркалом, пока служанки суетились вокруг неё, облачая её в наряд для ужина. — Самый красивый, — приказала она, и в её голосе звучала непривычная властная нотка. — Самый соблазнительный. Я хочу выглядеть безупречно. Слуги покорно исполнили приказ. Они облачили её в платье цвета лунного света, сотканное из струящегося шёлка и серебряных нитей. Глубокое V-образное декольте открывало гладкую кожу груди и ключиц, а тончайшая вышивка, имитирующая звёздную пыль, подчёркивала линии её стройного тела. Разрез на юбке позволял заглядывать на идеальную длину её ног при каждом шаге. Это был наряд не наследницы престола, а соблазнительницы, готовой покорять. Одна из служанок, поправляя складки на рукаве, вдруг замерла. — Ваше Высочество... что это? — она указала на тыльную сторону ладони Милины. Милина опустила взгляд. Между костяшками указательного и среднего пальца, там, где её кожа была особенно нежной, проступал крошечный, едва заметный узор. Он напоминал бутон неведомого цветка, такой же бледный и хрупкий, что его можно было принять за случайное пятнышко. Принцесса нахмурилась, повертела руку. На секунду в её глазах вспыхнул чистый, незамутнённый страх. Откуда это? Она не помнила, чтобы она могла его получить. — Ничего, — отрезала она, слишком резко, отводя руку. — Просто... родинка. Продолжайте. Но в глубине её взгляда, пойманного в зеркале, читалась тревога, которую она так старалась подавить.

***

Большой банкетный зал сиял в свете тысяч свечей. За длинным столом, инкрустированным перламутром, восседала вся элита двора Этерии. Во главе — императрица Синдел, по правую руку от неё — Милина и Китана, по левую — Ацилий и массивный, угрюмый Генерал Шао. Ацилий вёл непринуждённую беседу с Синдел. — Ваш дворец великолепен, Ваше Величество, — говорил он, и его бархатный голос заставлял звучать даже банальную любезность как сокровенный комплимент. — Гармония силы и изящества. Он говорит о мудрости своей правительницы. Синдел, обычно сдержанная, позволила себе лёгкую улыбку. — Вы льстите мне, Ацилий. — Я говорю лишь то, что вижу, — парировал он. — Мне бы хотелось перенять некоторые элементы этой архитектуры. Добавить их в свой скромный дворец. — У вас есть дворец? — живо вмешалась Милина, её глаза блестели от интереса. — Есть, — Ацилий повернулся к ней, и его улыбка стала игривой. — Пока он не столь грандиозен, как ваш, и не столь... оживлён. Но я планирую его расширить. Наполнить слугами, сделать его подобием рая, где каждое желание будет находить свой отклик. — Рай, построенный на чём? — холодно вступила в разговор Китана, откладывая вилку. — На чём основано это блаженство? На какой философии? Или, может, на чьей-то подавленной воле? Их взгляды скрестились — её, острый как сталь, и его, спокойный и всепонимающий. — Философия проста, принцесса, — ответил он, не моргнув глазом. — Истинное счастье лежит в принятии всех граней своей природы. А воля... разве истинная воля должна быть скована цепями долга и условностей? — Без долга и условностей общество превращается в хаос, — парировала Китана. — Или же обретает, наконец, свободу, — легко отбился он. — Всё зависит от угла зрения. Вы смотрите на мир как воин, принцесса. Я предлагаю взглянуть на него как... на влюблённую. — Китана, — мягко, но властно произнесла Синдел. — Невежливо так допрашивать гостя, особенно столь учтивого. Китана усмехнулась, откинувшись на спинку стула, но в её глазах читалось непоколебимое недоверие.

***

После ужина, когда гости разошлись, Ацилий нашёл Синдел в её личной галерее, где она в одиночестве смотрела на портрет своего покойного мужа. — Тяжело, не так ли? — его голос прозвучал тихо, не нарушая тишины. — Нести бремя правления в одиночку. Растить двух таких разных, таких сильных дочерей. Синдел обернулась. В его глазах она не увидела ни лести, ни расчета — лишь глубинное понимание. — Вы... чувствуете это. — Я чувствую многое, — он подошёл ближе. — Вижу силу, скрывающую усталость. Вижу мудрость, оплаканную одиночеством. Он осторожно взял её руки в свои. Его прикосновение было на удивление тёплым и успокаивающим. Впервые за долгие годы Синдел почувствовала, что её действительно видят. Не императрицу, не мать, не вдову — а женщину. Она позволила себе расслабиться, рассказала ему о тяготах власти, о страхе за дочерей, о пустоте, что осталась после смерти Джерада. — Вы невероятны, — прошептал Ацилий, его золотые глаза, казалось, заглядывали в самую душу. — И вам не нужно нести это всё в одиночку. Он был так близко. Его губы находились в сантиметрах от её. Воздух сгустился, наполнившись электрическим напряжением. Казалось, поцелуй — единственное верное, единственно возможное действие в эту секунду. Он медлял, давая ей сделать выбор, очаровывая её своим присутствием. Но в последний момент Синдел отстранилась, её грудь тяжело вздымалась. — Нет... У меня был муж. Я... я не могу его предать. Ацилий не стал настаивать. Он лишь мягко провёл большим пальцем по тыльной стороне её ладони. — Я понимаю. Верность — это благородно. — Он отпустил её руки и отступил на шаг. — Спокойной ночи, Ваше Величество. Когда он ушёл, Синдел осталась одна в тишине галереи. Она прижала руку к груди, чувствуя бешеный стук сердца. По её телу разливалось тепло, а в низу живота зародилось давно забытое, стыдное и сладкое возбуждение. Он был прав. Она была уставшей, одинокой женщиной. И впервые за долгие-долгие годы, она снова почувствовала себя ею. А не просто императрицей.

***

Утренний воздух в тренировочном зале был прохладен и свеж. Свет, падающий через высокие арочные окна, выхватывал из полумрака две сражающиеся фигуры. Китана и Джейд двигались в смертоносном танце, их тела — воплощение отточенной грации и силы. Стальные веера Китаны свистели в воздухе, а посох Джейд описывал вокруг неё защитные круги. Но мастерство принцессы Эдении было неоспоримо. Её движения были выверены до миллиметра, контроль дистанции — абсолютен. Очередное молниеносное движение, подсечка, и Джейд, с лёгким стоном, оказалась на полу, прижатая остриём веера к горлу. — Сдаёшься? — голос Китаны был ровным, лишь слегка участившееся дыхание выдавало напряжение. — Всегда, Ваше высочество, — усмехнулась Джейд, потирая ушибленное бедро. В этот момент из глубины зала раздались медленные, одобрительные аплодисменты. Они обе обернулись. В дверном проёме, прислонившись к косяку, стоял Ацилий. Сколько он наблюдал — было неизвестно. — Изумительно, — его голос был тёплым и искренним. — Такая сила, и в то же время — такая изящная грация. Видеть, как ты владеешь своим телом... это сродни наблюдению за высшей формой искусства, принцесса Китана. Китана замерла, опустив веер. Она ожидала колкости, скрытой насмешки или очередного двусмысленного комплимента. Но в его словах звучало чистое, неподдельное признание её мастерства. Впервые за все дни его пребывания во дворце, её взгляд, встретившийся с его золотыми глазами, не был полон гнева или подозрения. В нём читалось удивление и... смутная искорка удовольствия. Ей стало приятно. — Каждое воинское искусство — это искусство, — парировала она, но уже без прежней холодности. — Не каждое, — легко возразил он. — Чаще — просто ремесло. Но твоё... — Его взгляд медленно, оценивающе скользнул по её фигуре, задержался на линии бёдер, на упругой груди, поднялся к её губам. Это был не скрытный, вороватый взгляд. Он смотрел открыто, демонстративно, словно показывая ей самой: «Вот. Ты привлекаешь меня. И я не собираюсь это скрывать». — Твоё — это нечто иное. С этими словами он кивнул им обеим и вышел из зала, оставив за собой шлейф своего дурманящего аромата. Китана проводила его взглядом, а затем резко повернулась к Джейд. — Проследи за ним, Джейд. Держись как можно ближе. Мне не нравится эта его... прогулочная беззаботность. С ним что-то нечисто. Джейд, поднимаясь на ноги, иронично подняла бровь. — Конечно. Проследить за красивым, загадочным богом, который, кажется, очаровал всю королевскую семью по отдельности. Ах. Ужасная работа. — Но в её глазах читалась полная готовность. — Не беспокойся, принцесса. Я не спущу с него глаз. Китана кивнула и направилась в свои покои, сбрасывая с перчаток капли чужого пота.

***

В своей ванной комнате, залитой паром от горячей воды, Китана наконец расслабилась. Слуги стянули с неё пропотевшую экипировку, обнажив упругое, сильное тело, покрытое лёгким блеском. Она погрузилась в огромную мраморную купель с благовонными маслами и закрыла глаза. Но покой не шёл. Её рука, скользя по коже, будто жила своей собственной жизнью. Пальцы провели по мускулистой ноге, по внутренней стороне бедра, по плоскому животу. Она смотрела на своё отражение в воде, искажённое рябью, и думала: «Он прав. Я сильна. Я красива. Я могу покорить любого... любого... даже этого...» Мысль, как удар током, пронзила её. Она опомнилась. Её рука уже была под водой, кончики пальцев в сантиметре от её клитора, и она с ужасом осознала, что уже начала лёгкое, круговое движение. Рывком она одёрнула руку, как будто обожглась. Сердце бешено заколотилось. «Что со мной?» — в панике подумала она, вставая из воды, чтобы резким движением обернуться в простыню. — «Он меня отвлекает. Сбивает с толку. За этим нужно следить. За ним нужно следить тщательнее. С ним точно что-то нечисто». Она повторяла это как мантру, пытаясь заглушить стыдное тепло, всё ещё пульсирующее внизу живота.

***

В своих покоях Синдел готовилась к очередному официальному приёму, когда её взгляд упал на кровать. На шёлковом покрывале, там, где должна была лежать её рука, лежала одна-единственная роза. Её лепестки были цвета запёкшейся крови, а аромат... он был густым, сладким и пьянящим, совсем как тот, что исходил от него. Она поняла, от кого этот подарок. Сердце её ёкнуло, застряв в горле. Одна часть её, верная, строгая, кричала: «Выбрось! У тебя был муж! Джеррод! Твои дочери... они никогда не поймут!». Но другая, глубокая, одинокая и жаждущая, шептала: «Так давно... так давно никто не дарил тебе цветов. Так давно никто не смотрел на тебя как на женщину». Она не удержалась и поднесла розу к лицу, глубоко вдохнув её аромат. Эффект был мгновенным и оглушительным. Голова закружилась, по телу пробежали мурашки. Аромат был афродизиаком, чистым и концентрированным. Он ударил в мозг, затуманивая мысли, и прямиком отозвался в самом низу живота. Она почувствовала, как между её ног мгновенно возникает влажность, горячая и стыдная. Её сосны набухли и затвердели, отчётливо вырисовываясь под тканью дорогого платья. В этот момент за дверью послышался голос служанки: — Ваше Величество, обед с высоким гостем и принцессами пода́н. Синдел вздрогнула, будто пойманная на преступлении. Она бросила розу обратно на кровать, словно это был раскалённый уголь. — Иду! — выдохнула она, и её голос прозвучал сдавленно. Она поспешила к выходу, поправляя складки платья, стараясь не думать о пульсации между ног и о том, что её тело, предательское и ожившее, уже сделало свой выбор без ведома её разума.