Глава 10. Обет и Оковы

Два дня. Всего два дня непрерывных «сеансов», а вкус его семени уже въелся в неё, стал частью её самого существа. Солоновато-горький, с металлическим послевкусием, он не сходил с её губ, преследовал в каждом глотке воды, в каждом вдохе. Мир вокруг потерял былые краски, сузившись до одной навязчивой потребности. Её мысли, некогда занятые политикой, этикетом и искусством, теперь были переполнены грязными, откровенными фантазиями. Она ловила себя на том, что рассматривала форму кубка для вина, сравнивая её с чем-то неприличным, или замирала, услышав ритмичный стук, и её тело отзывалось пульсацией внизу живота. Сексуальное напряжение стало её постоянным спутником — густое, липкое, давящее. Краткие перерывы, которые она пыталась заполнить мастурбацией, лишь подливали масла в огонь. Оргазмы, достигнутые в одиночестве, были жалкой пародией, лишь на секунду приглушавшими рёв голода, который бушевал в её крови. И этот голод требовал только одного — новой «дозы». Его семени. Его прикосновений. Его власти. Прямо сейчас Милина сидела на краю своей огромной кровати, а служанки, с покорными лицами, демонстрировали ей один наряд за другим. Шёлк, бархат, парча — всё казалось унылым, безжизненным, удушающим. Ничто не цепляло взгляд, не отзывалось эхом в её воспалённом сознании. Внутри зрело иное, постыдное желание: она хотела наряд, который кричал бы. Который обнажал бы, соблазнял, который был бы вызовом и приглашением одновременно. Она хотела, чтобы Ацилий видел её — всю, каждую изогнутую линию её тела — и чтобы его желание вспыхнуло так же ярко, как пылал сейчас её собственный стыд и тоска. И тогда она увидела его. В глубине гардероба, висевшее почти неприметно. Платье. Оно было цвета тёмного вина, почти чёрного, но с алым подтоном, который вспыхивал при движении. Ткань — тончайший, почти невесомый шифон, настолько прозрачный, что он лишь вуалировал кожу, а не скрывал её. Лиф был откровенно глубоким, две тонкие бретельки едва держались на плечах, открывая грудь так, что ореолы и соски были ясно видны сквозь дымку ткани. Спина была полностью обнажена до самой линии поясницы. Юбка, разрезанная с двух сторон до самых бедер, при каждом шаге должна была открывать длину ног. Нижнего белья под ним не предполагалось. Это была не одежда наследницы. Это был наряд куртизанки высшего разряда, на грани с вульгарностью, но исполненный с таким мастерством, что вульгарность превращалась в дерзкое искусство. Милина приказала надеть его. Ткань, коснувшись её гиперчувствительной кожи, вызвала легкую дрожь. Она взглянула в зеркало и задержала дыхание. Отражение было одновременно чужим и бесконечно правдивым. Это была она. Настоящая. Голодная. Не дожидаясь приглашения, движимая неудержимым импульсом, она сама направилась в его покои. Ноги, обнажённые почти до паха, ступали по холодному мрамору коридоров, и с каждым шагом желание в ней росло, сжимая горло. Она даже не поняла, как это случилось — эта зависимость, эта физическая потребность, сильнее жажды. Ей нужно было взять его в руки, снова почувствовать его вес на языке, ту самую, желанную горечь. Стыдливо, как будто всё ещё пытаясь сохранить видимость приличий, она постучала. Дверь открылась мгновенно, будто он ждал её. Ацилий стоял на пороге, его золотые глаза скользнули по её фигуре с ног до головы, и на его губах расплылась хитрая, всё понимающая, соблазнительная улыбка. Он знал. Он всегда знал. Не говоря ни слова, он взял её за талию и ввёл внутрь. Его покои были погружены в мягкий полумрак, пахнущий им — кожей, ночью, властью. — Восхитительно, — произнёс он, и его голос был бархатным одобрением. — Ты выглядишь… сексуально. Милина, пытаясь сохранить последние крохи достоинства, отвела взгляд. — Я нарядилась не для тебя. Просто… хотелось перемен. Он мягко рассмеялся, и звук этот прошелся по её коже мурашками. — Конечно. И ты пришла сюда, в мои покои, в таком наряде... просто поболтать? Он подошёл ближе, его аура обволакивала её, густая и дурманящая. — Так зачем же ты здесь, принцесса? Милина сломалась. Её щёки пылали, слова застревали в горле. Она потупила взгляд. — Для... для лечения. — Лечения? — он притворно удивился, склонив голову набок. — Мне не совсем понятно. Тебе нужны мои советы? Или, может, что-то ещё? Будь конкретнее, Милина. Я не умею читать мысли. Она сжала кулаки, чувствуя, как вся её ложная скромность вот-вот рассыплется в прах. Секунду она боролась, а затем выпалила, не глядя на него: — Член. Мне… нужен твой член. Для лечения. Ацилий улыбнулся — широко, торжествующе, видя её стыд и преодоление. — Видишь, как просто? Быть честной. Это даже… облегчает. Он подошёл вплотную, его рука поднялась и сжала её грудь через тонкий шифон. Пальцы впились в нежную плоть, большой палец провёл по соску, который моментально затвердел. Милина издала короткий, сдавленный стон, её колени дрогнули. — Ты так отчаянно в этом нуждаешься, — прошептал он, наклоняясь. Его губы обхватили сосок прямо через влажную от её возбуждения ткань. Шифон прилип к коже, делая её ещё более видимой, а его язык, тёплый и влажный, принялся яростно теребить чувствительный узелок. Милина ахнула, её руки инстинктивно впились в его волосы, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать сильнее. Однако через мгновение она всё же отшатнулась, её грудь тяжело вздымалась. — Нет… стой. Мне нужно… лечение. Только лечение. Ацилий оторвался, на его губах блестела слюна, пропитавшая ткань. Он усмехнулся. — Прости. Увлёкся. Твоя искренность… заразительна. Милина, не говоря больше ни слова, опустилась перед ним на колени. Её платье распахнулось, открывая ещё больше кожи. Перед её глазами снова был он — предмет её желания, её наваждения. На этот раз в её движениях не было прежней робости. Была голодная уверенность. Сначала её руки, потом её губы. Она ласкала его, целовала, облизывала, погружаясь в знакомый, желанный ритуал. Она научилась. Научилась тому, как заставить его застонать, как почувствовать, как он наполняется кровью у неё во рту. Пока она работала ртом, его руки расстегнули хлипкие застёжки её платья. Ткань соскользнула с её плеч и упала на пол бесформенной шелковой лужицей. Она осталась совершенно обнажённой на коленях перед ним. И странное дело — вместо смущения, её охватило волна облегчения. Воздух коснулся её гиперчувствительной кожи, и она вздохнула полной грудью, как узник, сорвавший оковы. Эта свобода от лживой ткани, от условностей, придала её движениям новую, дикую смелость. Слюна обильно стекала с его члена, капала на её грудь, живот, смешиваясь с её собственным потом. Её рука, будто сама по себе, поднялась и начала растирать эту липкую смесь по своей коже, по крутым изгибам груди, по плоскому животу. А затем, повинуясь древнему, неосознанному импульсу, она опустилась ниже. Её пальцы нашли её вздувшийся, пульсирующий клитор и погрузились во влажную, готовую плоть. Теперь было два ритма: её головы, движущейся на его члене, и её пальцев, яростно работающих между её собственных ног. Она мастурбировала, сосала его, и её мир сузился до этих двух точек контакта, до его тяжёлого взгляда, скользящего по её жалкому, похотливому виду. Мысль, яркая и похабная, пронзила её: «Я шлюха. Я шлюха, которая стоит на коленях и сама себя обслуживает, пока сосёт мужчине. Я именно такая, какой он хочет меня видеть». И эта мысль, вместо того чтобы уничтожить её, стала спусковым крючком. Волна оргазма, сокрушительная и всепоглощающая, накатила на неё, вырвав из её горла глухой, животный вопль. Её тело затряслось, пальцы судорожно сжались, но её рот не отпускал его, продолжая двигаться в конвульсивном, неконтролируемом ритме. Через несколько секунд её стоны слились с его низким рыком. Он кончил, заполнив её рот новой порцией «лекарства». На этот раз она проглотила автоматически, почти не замечая вкуса, всё ещё сотрясаемая отголосками собственного экстаза. Она тяжело дышала, опустив голову, её тело покрывала липкая смесь слюны, его семени и её собственных соков. Она была опустошена, использована, унижена. И в этой пустоте не осталось места ни для стыда, ни для сомнений. Была лишь тёмная, сладкая уверенность: это — её правда. И завтра она придёт снова.

***

Тонкая щель между панелями в стене соседней комнаты была её убежищем и её проклятием. Джейд, прильнув к ней, наблюдала. Последние дни она следовала за Ацилием как тень, но видела лишь его прогулки, беседы с прислугой, ничего криминального. До этого момента. Сначала она не поняла, что видит. Принцесса Милина, наследница Эдении, на коленях. Её поза, её движения… а затем и вовсе обнажённая, с мокрым от слюны и пота телом, с пальцами, яростно работающими между её собственных ног, в то время как её рот… Джейд почувствовала, как воздух перехватило у неё в горле. Шок, холодный и острый, сменился волной отвращения. Но под ним, глубоко, там, где она годами запирала всё, что не соответствовало кодексу воина, что-то дрогнуло и расправило крылья. Это было возбуждение. Грязное, постыдное, непреодолимое. Вид принцессы, добровольно, нет — *жадно* опустившейся до уровня шлюхи, вонзился в её сознание раскалённым клинком. Её собственная дисциплина, её железная воля вдруг показались хрупкими, как стекло. Она не могла оторвать взгляд. Именно тогда Ацилий повернул голову. Не к Милине, а прямо в сторону щели, в темноту, где она пряталась. Его золотые глаза, мутные от наслаждения, встретились с её взглядом сквозь дыру в стене. На его губах играла улыбка — не удивлённая, а *довольная*. Он знал. Он видел её всё это время. Джейд отпрянула от стены, как от удара током, прижав руку ко рту, чтобы заглушить вскрик. Паника, острая и липкая, залила её. «Он видел. Боже, он видел меня! Что теперь? Доложить Китане… но что я скажу? Что подглядывала, пока её сестру…» Стыд и ужас гнали её прочь. Она выскользнула из комнаты и бросилась в коридор, пытаясь загнать обратно и учащённое сердцебиение, и тёплую, предательскую влагу, выступившую между её ног.

***

В покоях Ацилий с лёгкостью оделся, его движения были плавными и удовлетворёнными. Милина, всё ещё дрожащая от пережитого экстаза, с трудом поднимала с пола своё дерзкое платье. Он подошёл к ней сзади. — Позволь, — его голос прозвучал прямо у её уха, и она вздрогнула. Его руки обхватили её, чтобы помочь, но это была не помощь — это был новый вид обладания. Его пальцы скользили по её бокам, поднимались, чтобы застегнуть бретельки, попутно лаская ключицы и плечи. Каждое прикосновение было медленным, намеренным, оставляющим на её гиперчувствительной коже жгучие следы. Он поправлял ткань на её бёдрах, и его ладони задерживались там, сжимая плоть, вызывая новый приступ дрожи. Когда последняя застёжка была закреплена, он наклонился и прижал губы к её шее, чуть ниже линии волос. Поцелуй был влажным, долгим, заявляющим о правах. Милина замерла, её тело обмякло, полностью отдавшись этому моменту интимного обслуживания. В ней не было сил сопротивляться, да и не хотелось. Она растаяла, как воск в руках плавильщика. Затем он шлёпнул её по заднице — резко, звонко, без предупреждения. Милина вскрикнула и подпрыгнула на месте, обернувшись, но Ацилия уже не было. Он исчез, оставив после себя лишь покалывание на коже и бушующее, яростное возбуждение, смешанное с обидой. Она осталась одна, разрываясь между гневом и всепоглощающим желанием, которое этот грубый жест лишь разжег.

***

Ацилий настиг Джейд в длинном, пустынном коридоре, ведущем к казармам дворцовой стражи. Она шла быстро, почти бежала, чтобы доложить о… о чём? О том, что видела? Как это сформулировать? — Куда так спешишь, верная Джейд? — его голос прозвучал прямо позади неё, и прежде чем она успела среагировать, он прижал её к холодной мраморной стене. Одной рукой он легко заломил её руки за спину и прижал над её головой, лишив движения. Его сила была чудовищной, нечеловеческой. — Что, насмотрелась? — прошептал он, его губы почти касались её уха. — Понравилось зрелище? Вид твоей принцессы в таком… самоотверженном служении? — Отпусти меня, — выдохнула Джейд, но её голос дрожал. — Императрица Синдел узнает, что ты творишь с Милиной. Это конец твоим играм. — Императрице известно о лечении её дочери, — парировал он спокойно, его свободная рука опустилась на её бедро. Грубая ткань её брюк не была помехой — его пальцы впились в плоть, а затем резко задрали подол, оголив кожу. Его прикосновение было обжигающим. — Это медицинская процедура, санкционированная самой правительницей. Его рука поползла выше, по внутренней стороне её бедра. — Но то, что может произойти между нами… это уже совсем другая история. Это можно назвать… взаимной симпатией. Или, быть может, исследованием твоих собственных, глубоко запрятанных желаний. — Я не чувствую к тебе ничего, кроме отвращения, — прошипела Джейд, извиваясь, но её попытки вырваться лишь сильнее прижимали её к нему, и с ужасом она осознала, что её тело откликается на эту борьбу новыми волнами предательского тепла. — Речь не о любви, глупышка, — его голос стал низким, гипнотизирующим. — Речь о том, что прячется в самой глубине. О желании. Я чувствовал его тогда, через стену. Твоё тело кричало о нём, пока ты смотрела. Оно хочет того же самого. — Мой долг — следить, чтобы ты не причинил вреда принцессе! — выкрикнула она, отчаянно пытаясь уцепиться за свою миссию. — Я и не причиню. Я исцеляю её, — он легко парировал. — Твой долг — защищать её. Но что, если принцесса станет моей? Будет ли твоя верность тогда принадлежать ей… или перейдёт ко мне, как к её новому господину? Джейд замерла. Его логика была извращённой, но неоспоримой. — Я слушаюсь приказов Китаны, — выдавила она. — Не Милины. Ацилий усмехнулся, и в этой усмешке было леденящее душу торжество. — Вот именно. Китаны. — Он сделал паузу, давая ей осознать провал в своей защите. — Я знаю, кому ты служишь на самом деле. И представь… что будет с ней, когда её очередь подойдёт. Я сделаю из неё такую же рабыню желаний, поглощённую похотью и развратом. Она будет счастливо обслуживать мой член каждый день, как и её сестра. И что сможешь сделать ты, чтобы помешать мне, Джейд? Ты уже бессильна даже здесь, в моих руках. Угроза, произнесённая так спокойно, сломила последние барьеры. Новый прилив ярости и ужаса дал Джейд силы отчаянно дёрнуться, но его хватка была абсолютной. — Если ты так хочешь защитить Китану, — продолжил он, его губы коснулись её шеи, — выполни свой долг. Я знаю, как ты можешь это сделать. Он отпустил её руки, но не отступил, продолжая держать её прижатой к стене всем телом. — Заня́ть её место, — прошептал он. — Принять на себя… внимание, предназначенное ей. Стать громоотводом для моих… интересов. Согласись, и я оставлю Китану в покое. Пока. Джейд закрыла глаза, её разум метался. Картина, которую он нарисовал, была невыносима. Китана… такая же, как Милина на её коленях. Или… она сама, вместо неё. Долг и ужас сплелись в тугой узел. Выбор между личным падением и страшной угрозой для той, кого она любила как сестру. Она отвернула лицо, не в силах смотреть на него, на его торжествующие золотые глаза. — Хорошо, — прошептала она, и это слово прозвучало как приговор. — Я согласна. Триумф в глазах Ацилия вспыхнул ярче солнца. Рыбка не просто клюнула. Она добровольно запрыгнула в сеть. Его рука, всё ещё лежащая на её бедре, сжалась сильнее, обещая и боль, и наслаждение, которые отныне станут её новой реальностью. Пространство вокруг них сжалось и дернулось, как полотно на ветру. Одно мгновение они были в пустом коридоре, и уже следующее — в скромных, аскетичных покоях Джейд. Она пошатнулась, дезориентированная мгновенным перемещением, но железная хватка Ацилия не ослабла. — Тратить время на путь — бессмысленная роскошь, — произнес он, его голос звучал в внезапной тишине комнаты. Его взгляд скользнул по суровой обстановке — голые стены, аккуратно заправленная кровать, стойка с оружием. — Ты можешь начать исполнять свой долг прямо сейчас. Он кивнул в сторону кровати. — Я… я не готова, — выдавила Джейд, чувствуя, как сердце бешено колотится. Её разум лихорадочно искал лазейку, отсрочку. — Это больше не твоё решение. Ты теперь моя, — мягко напомнил он, и в его глазах вспыхнули золотые искры. Он не сделал ни одного жеста, но одежда на Джейд — практичные брюки, туника, доспехи — вдруг рассыпалась мельчайшей золотой пылью, исчезнув в воздухе. Она стояла перед ним совершенно обнажённой, её смуглая, мускулистая кожа, покрытая боевыми шрамами, внезапно показалась ей уязвимой и постыдной. Это смущало её до глубины души — она, элитный страж, стояла обнажённой перед чужаком, как рабыня. Она попыталась прикрыться руками — одна ладонь на груди, другая на лобке, — но Ацилий нежно, но властно убрал её руки, его пальцы обожгли кожу, заставив мурашки пробежать по телу. — Не прячь то, что уже отдано, — прошептал он. Его взгляд изучал её, а затем его свободная рука опустилась. Пальцы коснулись аккуратно подстриженных волос её лобка, а затем скользнули ниже, раздвигая половые губы, раздвигая их — нежные, влажные складки раскрылись, как цветок. Большой палец устроился на её клиторе, начав медленные, круговые движения, в то время как указательный палец без сопротивления скользнул внутрь её, всё ещё сухой от напряжения, вагины. Джейд слегка сгибалась, выдавая приглушённый стон. Стимуляция была прямой, грубой, не оставляющей места для фантазий. Из её горла вырвался приглушённый, хриплый стон. Вторая его рука поднялась к её груди, сильной и упругой, и сжала её, пальцы впились в тёмную кожу вокруг соска. Джейд зажмурилась, пытаясь отключиться, но её тело, предательское и долгое время находившееся в строгой дисциплине, отзывалось на каждое прикосновение волнами тепла, дыхание сбилось, соки потекли по пальцу, но разум кричал: «Это для долга... только для Китаны.» Затем он, не вынимая пальцев, легко поднял её и швырнул на узкую кровать как куклу. Прежде чем она успела опомниться, он сбросил с себя остатки одежды. Его член, твёрдый и требовательный, возник перед её лицом, когда он встал на колени на краю постели. — Высунь язык, — приказал он, и в его тоне не было места обсуждению. Джейд, её щёки пылали от стыда и странного возбуждения, покачала головой, стиснув зубы. — Твой долг, Джейд, — напомнил он, и эти два слова прозвучали тяжелее любых оков. Она сжала веки, а затем, с трудом разжав челюсти, высунула кончик языка. Этого было достаточно. Он провёл головкой члена по её языку, оставив солоноватый, мускусный вкус. Вкус был отвратительным. И невыразимо возбуждающим. Она чувствовала, как возбуждение всё сильнее нахлынывает на неё — тепло разливалось по венам, клитор пульсировал, требуя внимания, тело предательски откликнулось, соки потекли по бёдрам. Но затем он отстранился. На мгновение в её душе мелькнула слабая надежда — может, этого достаточно? Может, он удовлетворился этим унижением? Это была её последняя ясная мысль. В следующее мгновение он раздвинул её бёдра и одним мощным, уверенным движением вошёл в неё. Боль от проникновения смешалась с шоком и неожиданным ощущением наполненности. Она вскрикнула — громко, пронзительно, не в силах сдержать звук. Затем он достал член из вагины Джейд — с влажным чмоканьем, оставив пустоту, которая пульсировала. Та тяжело дышала, хватаясь за клитор, который запульсировал так, как никогда в жизни — набухший, чувствительный, каждый удар сердца отдавался в нём, заставляя пальцы тереть его кругами. — Ну как? — его голос прозвучал сверху, спокойный и насмешливый. — Понравился тебе член, защитница? — Делай... что хочешь с моим телом, — прохрипела она, отворачиваясь. — Надругайся. Я лишь выполняю долг. Ацилий рассмеялся — низко, бархатно, без тени злобы. — Ты уже выглядишь как сучка в течке — пальцы в киске, соки текут. Просто нагло врёшь себе и мне. И прежде чем она успела что-то возразить, он снова направился к ней. На этот раз, к её собственному ужасу, её пальцы, будто жившие отдельной жизнью, сами раздвинули её половые губы, облегчая ему вход. Волна стыда, смешанная с ещё более мощной волной предвкушения, захлестнула её. — Вот и доказательство, — усмехнулся он, видя этот жест, и снова вошёл в неё. На этот раз его движения стали ритмичными, глубокими. Он входил глубоко, растягивая, ударяя в чувствительные точки. Джейд стискивала зубы, пытаясь подавить стоны, но они вырывались сквозь сжатые губы — хриплые, прерывистые, всё более громкие. Его рука сжимала её грудь, причиняя боль, которая странным образом лишь усиливала наслаждение. Она чувствовала, как её сопротивление тает, заменяясь всё более мощными спазмами удовольствия. Её ноги, сначала скованные, сами собой обвились вокруг его талии, притягивая его глубже. Именно в этот момент скрипнула дверь. В проёме замерли две служанки с бельём в руках. Их глаза расширились от шока, рты приоткрылись, они ахнули, когда увидели происходящее: страж на кровати, стонущая под богом, тело Джейд выгнуто, грудь колышется от толчков. Служанки должны были бы убежать, закричать. Но магия Ацилия, его аура, витавшая в воздухе комнаты, обрушилась на них. Их лица залились румянцем, дыхание участилось. Воздух сгустился, их тела отозвались возбуждением, соски напряглись, клиторы набухли, они не могли оторвать взгляд, руки сами потянулись под юбки — Нет! — закричала Джейд, увидев их. Стыд, в тысячу раз более жгучий, чем всё предыдущее, охватил её. Но лежа под Ацилием, будучи полностью открытой и беспомощной, она не могла ничего сделать. Ацилий в ответ наклонился и грубо прикрыл её протестующий рот своим, впиваясь в её губы в глубоком, влажном поцелуе, который выжег остатки её связных мыслей. Когда он оторвался, в её глазах читалась уже не ярость, а мутное, похотливое подчинение. Она застонала, уже не скрываясь, её бёдра двигались в такт его толчкам. Служанки, заворожённые, опустились на пол у двери. Их пальцы тёрли клиторы, и вскоре тихие стоны и влажные звуки смешались с хлюпаньем плоти на кровати. Затем он кончил в неё — горячие струи заполнили вагину, теплота разлилась по телу, смешиваясь с её соками, заставляя Джейд содрогнуться в оргазме, крик вырвался из горла. Тёплая жидкость нагревала внутренности Джейд — она гладила свою смуглую кожу, ощущая остатки удовольствия, тело трепетало, вагина сжималась вокруг пустоты, сперма вытекала по бёдрам. Служанки сидели рядом, они тоже кончили — соки на пальцах, глаза слегка блестели золотистым цветом, указывая на подчинение Ацилию, их лица сияли блаженством. Он вышел из неё и встал, одеваясь, как будто только что завершил незначительную рутину.

***

На следующее утро те же самые служанки пришли будить Джейд. Но теперь их движения были не просто почтительными, а подобострастными, полными скрытого восхищения. Они не принесли её привычную практичную униформу. Вместо этого они облачили её в «наряд». Это была пародия на одежду телохранителя. топ из тонкой сетки, облегающий грудь, он едва прикрывал соски, проступающие через материю, как тени, с вырезами по бокам, открывающими рёбра и подмышки. Нижнего белья не было — юбка короткая, разрезанная спереди, где каждый шаг открывал бёдра и намёк на лобок, ткань липла к коже от влаги. Но основным элементом были тонкие серебряные цепи, оплетавшие её тело, как паутина — они обвивали талию, бёдра, проходили между ягодиц и скреплялись спереди ниже живота, где к центральному звену был присоединён небольшой, тёплый на ощупь обсидиановый артефакт в форме капли. Он был вставлен прямо в её вагину и пульсировал слабым, багровым светом. Артефакт не причинял боли. Напротив. Он излучал постоянную, низкочастотную вибрацию, которая поддерживала её в состоянии перманентного, неослабевающего возбуждения. Соки текли из неё почти непрерывно, оставляя влажные следы на внутренней стороне бёдер. Любое движение, любой шаг усиливали стимуляцию. Нижнего белья под этим не было. И скрыть это состояние было невозможно. Её соски напряжённо выпирали под одеждой, её дыхание было чуть учащённым, а взгляд, некогда острый и бдительный, теперь казался расфокусированным, плавающим в море вынужденного блаженства. Она была воплощением пошлости и разврата, ходячим напоминанием о своей новой роли — не защитницы, а вечно возбуждённой игрушки, чьё тело постоянно молило о внимании того, кому она принесла обет. И в глубине этого унижения, сквозь туман принудительного удовольствия, пробивался тонкий, ядовитый шип осознания: часть её уже не хотела, чтобы это прекращалось.