Глава 11. Падение Империи

Воздух в тронном зале дворца был холодным и неподвижным, как сама история, высеченная в камне. Но сегодня в нём витало иное — тяжёлое, сладковатое послевкусие, знакомое лишь тем, кто уже вкусил запретного плода. Китана и Синдел вошли в зал плечом к плечу, их одежды, напоминающие доспехи, сверкали в тусклом свете факелов, но каждая складка на их одеждах, каждый вздох выдавали напряжение, которое они принесли с собой из поездки. Их встретила Милина. Сестра Китаны стояла у основания трона, её поза была безупречно официальной, но что-то в ней изменилось. Лёгкая небрежность в укладке волос, чуть более глубокий вырез, медленный, томный взгляд, которым она обвела мать и сестру. И её рука... её правая рука была слегка отведена назад, будто в ожидании чего-то. Или кого-то. Ацилий стоял в тени колонны, почти невидимый, словно часть самой архитектуры. Лишь его золотые глаза мерцали в полумраке, как два уголька. Его рука лежала на ягодице Милины — неприметно, почти случайно, скрытая складками её лёгкого плаща. Но давление его пальцев было твёрдым, властным, и Милина не отстранялась. Напротив, её бёдра едва заметно подались вперёд, встречая это прикосновение. — Приветствую, матушка. Сестра, — голос Милины звучал ровно, но в нём была лёгкая хрипотца, будто она только что проснулась. Или стонала. Китана нахмурилась, её взгляд скользнул от сестры к тени за колонной. Она ничего не сказала, но её рука невольно сжала рукоять веера-лезвия. Синдел же смотрела прямо на Ацилия. Её осанка, полная императорского величия, была стальной, но внутри всё сжималось в холодный комок предчувствия. Она помнила. Помнила его прикосновение к стене за её спиной, его дыхание на своей шее, тот дикий, запретный всплеск чего-то тёплого и влажного глубоко внизу, который она неделями пыталась подавить. — Мы вернулись, чтобы обсудить государственные дела и угрозы, — произнесла Синдел, её голос был лезвием, отточенным годами правления. — Ваше присутствие здесь, божество, не было оговорено. Ацилий вышел из тени. Он не спешил. Каждый его шаг был плавным, хищным. Его рука всё ещё оставалась на Милине, и та, казалось, замерла, её дыхание стало чуть чаще. — Мы как раз закончили сеанс лечения принцессы, — сказал он, и его голос был тихим, но он заполнил весь зал, как густой мёд. — Я лишь проконтролирую, что с ней всё в порядке. Его взгляд, тяжёлый и пронизывающий, скользнул по фигуре Синдел, остановившись чуть ниже её пояса, будто он видел сквозь латы и ткань, видел то самое место, которое предательски сжалось в ответ. Милина стояла, глядя в пространство, но её мысли были далеко. Всё её внимание было приковано к тому месту, где его пальцы впивались в её плоть. К пульсирующему воспоминанию его тела над ней, внутри нее. Она думала не о сестре, не о матери. Она думала о его члене. О его размере, его теплоте, о том, как он заполнял её, лишая разума. И от этих мыслей между её собственных ног разливалась знакомая, стыдная влажность. Диалог был коротким, формальным, полным невысказанных угроз и скрытых намёков. Китана говорила о союзах, о защите границ. Когда Китана и Милина наконец удалились, бросив последний, томный взгляд через плечо, — в зале остались только двое. Воздух сгустился, стал тяжёлым, как свинец. Синдел не отступала. Она стояла, выпрямившись, её пальцы впились в поручень трона. — То, что произошло между нами... это был момент слабости. Ошибка. Оно не должно повториться, — произнесла она, и каждое слово давалось ей с усилием. Ацилий улыбнулся. Это была не насмешливая, а знающая улыбка. Он сделал шаг вперёд, его глаза снова опустились к её низу живота. — Оно уже повторяется, Синдел. Каждый раз, когда ты видишь меня. Каждый раз, когда ты ложишься в свою пустую постель. Ты не думаешь о троне. Ты думаешь обо мне. Ты хочешь меня. — Это бред! Безумие! — её голос дрогнул, выдавая ярость, смешанную с паникой. Он был рядом в одно мгновение. Его руки упёрлись в стену по обе стороны от её головы, заточив её в клетке из собственного тела. Он прижался к ней, и она почувствовала его — твёрдого, неумолимого — через слои их одежды. Лёгкий, предательский стон вырвался из её губ прежде, чем она успела сомкнуть зубы. И её руки… её собственные руки потянулись к его груди, прежде чем разум успел отдать приказ остановиться. Ацилий улыбнулся шире, его золотые глаза пылали триумфом. — Именно это и требовалось доказать, — прошептал он, его губы почти касались её уха. — Сегодня вечером. В твоих покоях. Я приду и исполню твоё желание. Каждую его грязную, постыдную часть. Он наклонился и положил горячий, влажный поцелуй на её шею, чуть ниже линии челюсти. Его язык провёл по коже, оставляя жгучую полосу. Синдел аж вздрогнула всем телом. По её спине пробежали мурашки, а в самой глубине, там, где она боялась себе признаться, вспыхнул ослепительный, унизительный спазм удовольствия. Она отпрянула, её щёки пылали румянцем стыда и возбуждения. Она ничего не сказала. Не могла. Он уже отходил, растворяясь в тенях, оставив её одну с дрожащими коленями и мокрым пятном на нижнем белье.

***

Вечер опустился на дворец, принеся с собой тишину, нарушаемую лишь шелестом шёлка и далёкими шагами стражи. В своих покоях Синдел сбросила императорские регалии. На ней был лишь тонкий, почти прозрачный халат из тёмно-лилового шёлка, подпоясанный на талии. Халат скользил по её коже, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию её всё ещё могучего, женственного тела. Грудь, высокая и упругая, отчётливо вырисовывалась под тканью, тёмные соски набухли от вечерней прохлады и... ожидания. Она пыталась читать свитки, но слова расплывались перед глазами. И тогда воздух в центре комнаты задрожал. Он материализовался без звука, как будто всегда был там. Ацилий. Его истинная форма — кожа, отливающая в свете луны металлом, глаза — жидкое золото. Он смотрел на неё, и его взгляд был физическим прикосновением. Не говоря ни слова, он подошёл. Его рука протянулась и легла на её живот сквозь шёлк. Ткань была ничем. Она чувствовала жар его ладони, каждый палец. Он водил рукой вверх, к груди, обхватывая её, сжимая. Его большой палец провёл по соску, и тот затвердел мгновенно, посылая разряд прямо в лоно. Синдел замерла. Дыхание перехватило. Возбуждение, дремавшее всё это время, нахлынуло на неё с такой силой, что у неё потемнело в глазах. Тело, месяцами тосковавшее в одиночестве, в строгости, кричало. Оно хотело. Нуждалось. Его другая рука коснулась её губ. Он провёл пальцем по нижней губе, и она невольно приоткрыла рот. — Ты вся дрожишь, императрица, — прошептал он. — Вся горишь. Одним движением он сорвал с неё пояс. Халат распахнулся и соскользнул на пол, бесшумно, как падшая мантия власти. Она стояла перед ним совершенно голая. И не сопротивлялась. Не могла. Эта потребность, это желание пустили корни слишком глубоко. Оно было сильнее гордости, сильнее разума. Она стала зависима. Как и её дочь. Он притянул её к себе. Его член, твёрдый и огромный, упёрся в её лобок, его головка скользнула по набухшему, пылающему клитору. Синдел выгнулась, тихий стон вырвался из её груди. Его руки скользили по её спине, ягодицам, сжимали её, прижимали к себе. Его губы опустились на её шею, плечо, ключицу, оставляя горячие, влажные следы. Затем он отстранился, держа её за талию. Его член, блестящий от её влаги, коснулся входа. Он вошёл лишь на сантиметр, растягивая нежные, жаждущие ткани. Её глаза, широко открытые, с трепетом смотрели в его. Тело горело, каждый нерв пел в предвкушении того сладкого, всепоглощающего заполнения. — Ты хочешь этого? — его голос был низким, хриплым от желания. Она искала в себе остатки воли, остатки гнева. Но нашла лишь пустоту, заполненную белым шумом похоти. — Да, — выдохнула она, и это было чистым, безоговорочным признанием. Но он отступил. Вышел из неё. Его улыбка стала хитрой, властной. — Тогда покажи мне. Покажи, как сильно ты его хочешь. Разум Синдел, уже отравленный, затуманенный волнами возбуждения, не сопротивлялся. Она повиновалась. Медленно, с грацией, которую не убила даже жажда, она отступила к своей огромной кровати и легла на спину. Её взгляд был мутным, устремлённым куда-то внутрь, в пучину собственного разложения. Она раздвинула ноги. Широко. Неприлично широко, подставляя ему всю себя. Затем её собственные пальцы, дрожащие и влажные, потянулись к её половым губам. Она раздвинула их, открывая взору Ацилия свою сияющую, розовую, готовую вагину, из которой уже сочилась тонкая нить прозрачной жидкости. — Я... я хочу... чтобы ты вставил свой член... в меня, — её голос был хриплым шёпотом, полным стыда и невыразимого блаженства. — Всю свою длину... в мою пылающую от желания вагину. Ацилий смотрел на неё, на распростёртую перед ним императрицу, и его торжество было безмолвным и абсолютным. Его золотые глаза скользнули к двери покоев. Она была приоткрыта на едва заметную щель. За ней, в тени коридора, стояла Джейд. Её рука сжимала рукоять оружия, но пальцы были бескровными от напряжения. Её глаза, широко раскрытые от шока, были прикованы к сцене внутри. К её госпоже, её императрице, лежащей голой и молящей. Отвращения не было. Было лишь нарастающее, чудовищное, неконтролируемое возбуждение. Волна жара накатила на неё, и между её собственных ног что-то сжалось и наполнилось влагой. Мысль, ясная и отчётливая, пронзила её мозг: «Я тоже хочу этого». И в этот миг глаза Ацилия, казалось, встретились с её взглядом сквозь щель в двери. Они вспыхнули ярким золотым светом. Внутри Джейд, в её вагине, кристалл вдруг зашевелился. Он не просто вибрировал — он ожил. Волна тепла, переходящего в жгучую, ослепительную волну удовольствия, прокатилась от самого её лона по всему телу. Она выгнулась в немом крике, её спина ударилась о каменную стену, пальцы впились в собственные бёдра. Удовольствие было настолько интенсивным, что граничило с болью, и оно стирало все мысли, кроме одной: желания принадлежать тому, кто может давать такое. А в покоях Ацилий медленно, с наслаждением победителя, подошёл к кровати, к распростёртой перед ним Синдел. Охота продолжалась. И добыча сама шла в руки. Его член вошёл в неё одним долгим, неумолимым движением, разрывая последние призрачные преграды её воли. Синдел вскрикнула — не от боли, а от шока полного, абсолютного заполнения. Казалось, он достиг самой глубины её существа, вытеснив всё: гордость, страх, память о троне. Остался только жар. Жар и влажная, пульсирующая полнота. Он начал двигаться, и мир для Синдел сузился до ритма этого движения. Каждый толчок отзывался глухим ударом где-то в основании её чрева, рассылая по жилам волны липкого, огненного нектара. Разум её поплыл, захлёстываемый примитивной, всепоглощающей похотью. Она не думала об Эдении, о Внешнем Мире, о заговорах, о дочерях. Она думала только о нём. О его руках, впивающихся в её бёдра. О его груди, прижатой к её груди. О его члене, который разрывал её на части и собирал заново, уже другой. Он доминировал полностью, без усилий. Его темп был властным, размеренным, как биение тёмного сердца. Он диктовал ей позу, глубину, сам её стон. Когда она, захлёбываясь, закинула голову и простонала: — Боги... Его голос прорезал туман наслаждения, низкий и безжалостный. — Теперь твой бог — только я, Синдел. И ты — моя рабыня. Моя сука. Признай это. И в этом котле стыда и невыносимого блаженства её душа, наконец, сдалась. Она устала бороться. Бороться с правдой своего опустевшего ложа, своих ночных фантазий, этой всепожирающей жажды, которую только он мог утолить. — Да... — выдохнула она, её голос был сломан и влажен. — Да, мой господин... Удовольствие от этих слов, от этого унизительного признания, оказалось острее любого физического ощущения. Ацилий ухмыльнулся, его золотые глаза сверкнули. Он замедлил движение, почти остановился, мучая её. — Расскажи мне. Как мой член имеет тебя. Императрицу Внешнего Мира. Она застонала, её тело бешено забилось в протесте, но потребность была сильнее. И слова потекли, грязные, похабные, те самые, что крутились в её голове тёмными ночами. — Твой... твой огромный член... рвёт мою киску... заполняет мою грязную, голодную дыру... я... я чувствую каждую жилку... ты трахаешь свою рабыню... — она говорила, задыхаясь, и с каждым словом татуировки на её спине, невидимые до этого ей, словно оживали. Чёрные лозы с острыми шипами, уже покрывавшие её от копчика до шеи, пульсировали и темнели, выпуская новые побеги по сторонам, к рёбрам, начинавшие оплетать её бока. Она приближалась к краю. Оргазм, чудовищный по своей силе, копился в самой её утробе, угрожая разорвать её изнутри. Ацилий чувствовал это. Он вогнал в неё себя до конца и замер. — Провозгласи это, — приказал он, его дыхание было горячим на её губах. — Громко. Чтобы услышали твои предки в камне. Кто ты и что с тобой происходит. Синдел открыла глаза. В них не было ничего, кроме тумана похоти и бездонной покорности. Она набрала воздуха в лёгкие, и её голос, чистый и властный, сотни лет отдававший приказы армиям, прозвучал в покоях, признавая своё окончательное падение: — Я КОНЧАЮ! Я, СИНДЕЛ, ИМПЕРАТРИЦА, КОНЧАЮ НА ЧЛЕНЕ СВОЕГО ГОСПОДИНА! Я ЕГО РАБЫНЯ! ЕГО ШЛЮХА! Крик сорвался с её губ, дикий, животный, полный немыслимого освобождения от самой себя. В тот же миг Ацилий позволил себе закончить начатое, его толчки стали яростными, финальными. Он излился в неё, поток обжигающего тепла, смешиваясь с её собственными бурными соками. Он накрыл её своим телом, его губы захватили её рот в властном, всепоглощающем поцелуе, запечатав её клятву молчанием плоти.

***

За дверью, в холодном полумраке коридора, Джейд медленно сползла по стене на пол. Её трусики были промокшими насквозь, между ног растекалась тёплая, липкая лужа её собственных выделений. Она кончила. Не один раз. Каждый раз, когда Синдел стонала, каждый раз, когда Ацилий произносил свою властную тираду, кристалл внутри Джейд отвечал вибрацией, переходящей в ослепительную волну удовольствия. Это было не просто наблюдение. Это была передача, мистическая синхронизация. Она чувствовала эхо каждого толчка, каждое унижение императрицы отзывалось в ней собственным, постыдным восторгом. Её трясло. От страха? Да. Но больше — от этого всепоглощающего, чужого желания, которое теперь бушевало и в ней.

***

Утро в замке наступило иным. Воздух, всегда пахнущий холодным камнем и пылью веков, теперь нёс в себе едва уловимую, сладковатую тяжесть — запах секса, власти и безоговорочной капитуляции. В трапезной зале, где обычно царила сдержанная, церемонная атмосфера, теперь висело напряжённое недоумение. Китана и Милина сидели за столом, но еда не шла им в горло. Их взгляды были прикованы к входу. Вошла Синдел. Но это была не их мать. Или была, но перерождённая. Её новый «наряд» был шедевром развратной аллегории. Нижняя часть напоминала укороченные, рассечённые по бокам королевские хакама из чёрного лака и пурпурного шёлка, едва прикрывающие промежность. Верх — сложный кожаный корсет с металлическими вставками, который не скрывал, а выставлял напоказ её грудь, лишь прикрывая соски тончайшими стальными пластинками в виде шипов. Спина была полностью обнажена от шеи до самой линии начала ягодиц, и на этой безупречной, бледной коже во всей своей ужасающей красе красовались татуировки Ацилия. Чёрные, шипастые лозы сплошным ковром покрывали её спину, переплетаясь в сложный, пульсирующий узор, похожий на карту завоёванной территории. И вокруг её гордой шеи, поверх всего этого великолепия, лежал тонкий, изящный, но неоспоримый ошейник из тёмного металла с рубином, горящим, как капля крови. Китана вскочила, лицо её побелело. Милина замерла, её собственное тайное влечение смешалось с ужасом, увиденным воочию. — Мама... что... что это? — прошептала Китана. Синдел не ответила. Она медленно подошла к главному месту во главе стола, но не села. Она повернулась и встала рядом с ним, опустив глаза. В этот момент в зале появился он. Ацилий вошёл непринуждённо, как хозяин. Его золотый взгляд скользнул по дочерям, а затем остановился на Синдел. На её ошейнике. — Объясни им, — мягко произнёс он. Синдел подняла голову. В её глазах не было ни ярости, ни стыда. Лишь пустая, бездонная покорность и остатки ночного блаженства. — Это Ацилий. Мой господин, — её голос звучал ровно, без тени сомнения. — Он показал моему телу... телу, которое столько лет голодало в одиночестве трона… что такое истинное блаженство. Я отрекаюсь от своего высокомерия. Я служу ему. Отныне и навсегда я — его жрица. Тишина, воцарившаяся в зале, была громче любого крика. Китана смотрела на мать, не веря своим ушам. Милина же, дрожа, чувствовала, как её собственное предательское тело откликается на эти слова новой волной влажного тепла. Падение императрицы было не концом. Оно было знаком, призывом. И цепь, затянутая на шее Синдел, звенела в тишине, отмеряя начало новой, тёмной эры для всего дома.

***

Воздух был густым и сладким, как переспелый плод, в Дворце Вечной Страсти. Он пропитывал всё: шёлковые драпировки, кожу жриц, самый камень пола. В центре просторного зала, на возвышении, покрытом лепестками чёрных роз и алым бархатом, совершался ежедневный обряд. Супергёрл, или просто Кара, как её теперь знали в этих стенах, сидела на массивном, прикреплённом к полу фаллосе из тёмного, отполированного до зеркального блеска обсидиана. Её поза была одновременно расслабленной и царственной. На ней было лишь одно тонкое платье из белого шёлка, настолько облегающее, что оно казалось второй кожей. Оно не скрывало ничего: ни изгибов её бёдер, ставших ещё более соблазнительными, ни плоского живота, ни высокой, пышной груди. И именно на груди сосредотачивалось всё внимание. Из её напряжённых, розовых сосков сочился нектар. Не молоко, а нечто иное — густая, блестящая, золотисто-янтарная жидкость, испускающая тот самый дурманящий, сладкий аромат, который сводил с ума обитательниц дворца. Нектар пропитал шёлк вокруг каждого соска, сделав ткань прозрачной и липкой, вырисовывая каждую деталь, каждый бугорок ареолы. Перед ней, на коленях, выстроилась очередь. Десятки женщин, их тела — от юных и стройных до зрелых и пышных — были украшены переплетающимися татуировками Ацилия. Их глаза, туманные от желания и благоговения, были прикованы к источнику нектара. Они ждали своей порции блаженства, своей ежедневной дозы божественной зависимости. Сейчас очередь дошла до главной последовательницы, её первой и самой преданной жрицы — Старфаер. Кори уже не было. Было лишь это существо, чьи глаза светились голодом. На коленях, двигаясь с грацией кошки, но с покорностью рабыни, Кори подползла к трону Кары. Её взгляд, мутный и отсутствующий, был направлен на мокрые пятна на шёлке. Она привыкла. Недели этого ритуала стёрли в ней последние следы стыда, оставив лишь всепоглощающую потребность. Ритуал доводил её до оргазма, до короткого забвения, после которого жажда возвращалась с новой силой. Она бросилась вперёд, её губы прильнули к влажному шёлку, её язык лихорадочно задвигался, пытаясь добраться до источника сквозь ткань. Но мягкая, и одновременно властная рука Кары опустилась на её голову, останавливая её. — Тише, дитя моё, — голос Супергёрл был томным, материнским и в то же время соблазнительно-греховным. — Не нужно жадничать. Всё получишь. Пальцы Кары, полностью покрытые изящными золотыми узорами, тянущимися теперь до самых ногтей, зацепили мокрый край платья у груди. Медленно, с театральной нежностью, она оттянула ткань, высвобождая свою тяжёлую, упругую грудь. Сосок, тёмный и набухший, блестел каплями золотистого нектара. Кори не заставила себя ждать. Она прильнула к ней с жадным, животным стоном, её губы обхватили ареолу, а язык принялся яростно ласкать сосок, высасывая сладкую, дурманящую субстанцию. Каждый глоток отзывался в её теле волной тёплой слабости, сосредотачивающейся глубоко внизу живота. Кара поглаживала её рыжие волосы, водила пальцами по её шее, её покрытым татуировками-язычками пламени плечам. Она смотрела вниз с блаженной, почти святой улыбкой, пока Кори, содрогаясь, пила её нектар. Тело Старфаер затряслось в знакомой последовательности: спазмы в бёдрах, тихий, сдавленный крик, пропитанный наслаждением, и, наконец, полное расслабление. Она кончила, просто от вкуса, от близости, от акта служения. Ослабевшая, Кори просто свалилась на колени, положив голову на лоно Кары. Та нежно продолжала гладить её волосы. — Ты чувствуешь его любовь, дитя? — зашептала Кара, её голос был колыбельной и проповедью в одном лице. — Любовь нашего господина, Ацилия. Она льётся через меня к тебе. Он — источник. Он — блаженство. Мы должны любить его всем своим существом. Отдавать ему свои тела, свои мысли, свои стоны. Он ублажает нас, а мы... мы растворяемся в нём, находим в этом наше истинное освобождение. Кори, её разум плавающий в море эндорфинов и мистического опьянения, беззвучно шевелила губами, повторяя слова, заученные наизусть. Это была не мантра, а новая правда, вбитая в её сознание неделями ритуалов. Это была её реальность. Единственная, что имела значение. Пока её последовательница лежала в блаженном оцепенении, Кара сама, не прекращая говорить о любви к Ацилию, медленно провела рукой по своему животу вниз, к лобку. Она надавила сквозь мокрый шёлк, и тихий вздох удовольствия сорвался с её губ. Ритуал возбуждал и её тоже. Затем настало время финального акта. Кори, придя в себя, послушно поднялась на колени. Кара, в свою очередь, медленно поднялась с обсидианового фаллоса. Когда она оторвалась от него, между её блестящим, набухшим клитором и тёмной поверхностью игрушки потянулись тонкие, прозрачные нити её собственных выделений, переливающиеся на свету, как паутина похоти. С благоговейным трепетом Кори наклонилась вперёд и поцеловала влажную, сияющую вагину Кары. Поцелуй был долгим, почти ритуально чистым, финальной печатью преданности. Кара с блаженной улыбкой опустилась обратно, с лёгким стоном вновь приняв в себя фаллос. Она кивнула следующей в очереди девушке, которая уже ползла к ней, дрожа от предвкушения. И в этот момент в Павильон, нарушая гипнотический ритм, вошла Затанна. Её появление было подобно вспышке чёрного пламени. Её тело, сплошной холст из переплетённых татуировок, казалось, поглощало свет. На лице — выражение холодной целеустремлённости, чуждое томному экстазу зала. Кара нахмурилась, её блаженная маска сползла, обнажив раздражение. — Затанна. Ты, как всегда, не к месту. Ты нарушаешь священный ритуал любви к нашему господину, — её голос потерял материнскую нежность, в нём зазвучали стальные нотки. Затана лишь презрительно фыркнула, обводя взглядом сцену. Её глаза на секунду задержались на блестящей груди Кары, и, несмотря на себя, она почувствовала, как её клитор предательски набух от густого, сладкого запаха, заполнявшего помещение. Она проигнорировала это. — Я принесла новости, а не собираюсь участвовать в твоих фанатичных бреднях, — отрезала она. — Господин близок к завершению. Финальная фаза подчинения того мира началась. Скоро он будет полностью наш. Лицо Кары озарилось ликующим, почти детским восторгом. От этого возбуждения нектар из её грудей хлынул обильнее, золотистые капли скатились по коже, усиливая дурманящий аромат. Затанна невольно сглотнула, чувствуя, как по её внутренней стороне бедра пробегает горячая волна. — О, как прекрасно! — воскликнула Кара. — И да. Видишь? Даже ты отзываешься на радость господина! Присоединяйся к нам, Затанна. Вкуси любви, которая объединяет всех нас в служении ему. — Меня не интересуют твои коллективные оргазмы, — холодно парировала Затанна, скрестив руки на груди, но её поза была напряжённой. — Я — его инструмент. Его воля в магии. А ты... ты просто одна из многих его утех. Эти слова, как удар хлыста, обожгли Карю. Ревность, чёрная и мгновенная, вспыхнула в её золотых глазах. — Я — не утеха! — её голос стал низким, опасным. — Я — его чувство! Его любовь! Ты — всего лишь функциональность, как этот камень! — она указала на фаллос под собой. — А мою грудь... мою любовь... заменить нельзя!» Затанна усмехнулась, и в её усмешке была ядовитая правота. — Подожди, пока твои сиськи обвиснут от постоянных ласк и этой... сладкой воды. Он найдёт новую грудь, новую «любовь». А магия... магия вечна. И я — незаменима. Это было последней каплей. С рычанием, в котором слышался отголосок её криптонской мощи, Кара сорвалась с места. Шёлковое платье затрепетало, как крылья разъярённой птицы. Она преодолела расстояние за миг и вцепилась руками в горло Затанны, с силой прижимая её к стене. — Сейчас ты поймёшь, кто здесь незаменим! — прошипела Кара. Её глаза вспыхнули ядерным золотым светом. Не давая Затанне произнести заклинание, она с грубой силой пригнула её голову к своей обнажённой, сочащейся груди. Затанна попыталась сопротивляться, но дурман нектара, его пряный, всепроникающий запах, смешался с ошеломляющей физической силой Кары. Разум чародейки затуманился. Её губы, стиснутые вначале, дрогнули. А потом... потом она сама, с глухим стоном поражения и пробуждающейся похоти, открыла рот и присосалась к соску. Это было уже не насилие, а странное, яростное соитие. Пока Затанна, захлёбываясь, пила нектар, её собственные руки, будто против её воли, потянулись к телу Кары. Она сжимала её бёдра, впивалась пальцами в ягодицы, а другая рука рванулась между собственных ног, к пылающему клитору под кожаным поясом. Кара, в свою очередь, прижималась к ней всем телом, её рот находил шею Затанны, кусая и целуя, её бёдра совершали толчки в воздухе, имитируя соитие. Это была борьба, перешедшая в совокупление. Агония наслаждения и унижения, господства и подчинения. Золотые узоры на обеих вспыхивали в унисон. С подавленным, хриплым криком Затанна кончила, её тело обмякло, и она сползла по стене на пол, оставив на камне влажный след. Она сидела, тяжело дыша, с каплями золотистого нектара на губах и в глазах — шок и зарождающееся проклятое понимание собственной уязвимости. Кара, торжествующая и разгорячённая, отступила. Её грудь тяжело вздымалась. Она вытерла рукой подбородок и, не глядя на побеждённую соперницу, величественно вернулась на своё место. С лёгким стоном удовлетворения она вновь опустилась на обсидиановый фаллос, приняв следующую ждущую жрицу, как будто ничего не произошло.

***

Атмосфера во дворце Синдел окончательно переродилась, сбросив последние намёки на прежний порядок. Зловещая, сладковатая аура Ацилия теперь пропитала каждый камень, каждый ковёр, каждый вздох. Слуги повиновались уже не императрице, а её господину, Ацилию, двигаясь томными, соблазнительными шажками, их взгляды затуманены не службой, а постоянным, низкочастотным возбуждением. Дворец стал филиалом царства похоти — зеркальным отражением обители Ацилия, где единственным законом было наслаждение, а единственной добродетелью — полная отдача ему. Визуальный стиль сменился кардинально. Вызывающие, подчёркивающие наготу наряды из кожи, шёлка и металлических колец стали униформой. Тела, от знатных воинов до простых служанок, были украшены пульсирующими чёрными и золотыми татуировками — внешними знаками внутреннего перерождения. Балы и советы сменились нескончаемыми оргиями в залах, где воздух был густ от запаха тел, пота и секса. В этом новом мире единственными островками сопротивления, вернее — растерянными заложницами, оставались Джейд, Милина и Китана. Их статус принцесс растворился; теперь они были пленницами в золотой клетке собственного дома. У них не было выбора даже в одежде: слуги приносили лишь развратные наряды. Отказ означал полную наготу под оценивающими, голодными взглядами. Они подчинились, выбирая меньшее из зол. Даже трапезы стали актом разврата. Еда подавалась не на блюдах, а на живых, неподвижно лежащих телах обнажённых женщин-служанок, их кожа, украшенная татуировками, служила столом. Китана и Милина поначалу отказывались, но голод и всепроникающая атмосфера подавили их волю. Они ели, избегая смотреть в глаза тем, кто служил им столом, чувствуя, как их собственная гордость размывается с каждым кусочком. Это утро не было исключением. Милина стояла перед зеркалом, надевая очередной «королевский» наряд — комбинацию из чёрного латекса и ажурного металла, которая скорее выставляла напоказ, чем скрывала. Сеансы «лечения» прекратились четыре дня назад, но их последствия только нарастали. Возбуждение, посеянное тогда, теперь цвело ядовитым, навязчивым цветом. Видя повседневный разврат, чувствуя вибрацию похоти в воздухе, она хотела только одного — той всепоглощающей близости, что лишала разума. Она осмотрела себя. Татуировка, некогда маленькая отметина, теперь покрывала всю руку до локтя, тонкие шипастые лозы обвивали каждый палец, ладонь, предплечье, будто живая сеть, сжимающая её. С тяжёлым сердцем и предательски влажными трусиками она вышла в столовую. Ацилий восседал во главе стола, как новый император. Справа от него — Синдел в своём похотлиом церемониальном облачении, слева — бледная, напряжённая Китана. Милина молча села рядом с матерью. На огромном столе, вместо скатерти, лежали тела. Пять девушек, абсолютно голых, их тела — холст для сложных узоров Ацилия — были вытянуты, образуя живую поверхность. На их животах, грудях, бёдрах были разложены фрукты, овощи, хлеб, соусы. Одна держала во рту виноградную гроздь. Ацилий с нежностью, с какой гладят любимого питомца, провёл рукой по животу девушки перед ним, затем взял яблоко, лежавшее в ложбинке между её грудями. Девушка при его прикосновении тихо вздохнула. Синдел, не отрывая холодного взгляда от дочерей, тем временем развернула другую служанку — ту самую, что когда-то была её личной горничной — так, что её ноги и лобок оказались прямо перед императрицей. На самом лобке девушки, в гуще тёмных волос, лежал тёплый, маслянистый омлет. Синдел наклонилась. Не используя рук, только губами и зубами, она укусила край омлета, зацепив при этом несколько волосков на лобке служанки. Та вскрикнула от неожиданности и странной боли-услады. Синдел, облизнув губы, не стала останавливаться. Она погрузила лицо прямо между ног девушки, её язык жадно заскользил по влажным губам, вылизывая остатки еды и соков, её губы обхватили клитор, посасывая его. Иногда она отрывалась, чтобы проглотить кусок омлета, смешанный с новыми, солоноватыми вкусами, прежде чем вернуться к своему «блюду». Служанка застонала, её бёдра задрожали. Милина, наблюдая это, почувствовала прилив тошноты и... возбуждения. Она резко встала. — Я... я не хочу есть, — прошептала она. Голос Ацилия прозвучал спокойно, но властно, заглушая все остальные звуки. — Но ты хочешь другого, Милина. Я это знаю. Я чувствую твоё желание, горячее и влажное, как и тогда. Наше «лечение»... оно никогда не заканчивается. Оно только переходит в новую фазу. Милина замерла, осматривая комнату. Все смотрели на неё. Даже в этом вульгарном наряде мысль встать на колени перед всеми, перед своей сестрой, и взять его в рот, была невыносима. Но её тело кричало «да». И тогда вмешалась Синдел. Она оторвалась от служанки, оставив ту биться в тихом оргазме, и встала. С неожиданной, сверхъестественной силой, от которой засияли татуировки на её спине, груди и руках, она схватила Милину за запястье и потащила к Ацилию. — Мать, нет! — попыталась вырваться Милина, но хватка была стальной. Синдел грубо поставила её на колени прямо перед Ацилием, продолжая держать за плечи. Ацилий лишь слегка повернулся на стуле, устраиваясь удобнее. Его золотые глаза были полны ожидания. — Приступай, — просто сказал он. В этот момент Китана, молча наблюдавшая, взорвалась. Она вскочила, её рука потянулась к скрытому клинку: — Хватит! Но Синдел была быстрее. Она метнулась к старшей дочери, и в одном стремительном движении повалила её на пол, прижав коленом к груди. Сила, дарованная Ацилием, была подавляющей. Она заставила Китану встать на колени, лицом к разыгрывающейся сцене. А там Милина, после секунды борьбы со стыдом, сдавшись зову плоти, уже жадно, со слезами на глазах, принялась за дело. Её губы обхватили его член, её голова задвигалась в знакомом, выученном ритме. Ацилий мягко поглаживал её волосы. — Сестра, остановись! Очнись! Это не ты! — кричала Китана, пытаясь вырваться, но Синдел держала её с лёгкостью. — Она уже давно не та, что ты помнишь, — прошептала Синдел на ухо Китане, её свободная рука скользнула под наряд дочери, сжимая грудь. — Она была близка с ним ещё до меня. А скоро... скоро и ты откроешься ему. И себе. Ты почувствуешь то же освобождение. — Никогда! — рыкнула Китана. Синдел усмехнулась. Её пальцы коснулись небольшого участка кожи под ухом Китаны, где та ничего не видела. — О, но ты уже на пути, дочь. Посмотри. Она силой повернула голову Китаны к ближайшему полированному щиту на стене, служившему украшением. В отражении, чуть ниже мочки уха, Китана увидела это: крошечную, изящную татуировку в форме змеи. Она не знала, когда это появилось там. Паника охватила её. В этот момент Синдел сняла со своего запястья тонкий ошейник из чёрного металла с единственным украшением — жёлтым камнем, что мерцал тем же золотым светом, что и глаза Ацилия. Она защелкнула его на шее Китаны. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Силы покинули Китану, будто вытянутые через этот камень. По её телу пробежала лёгкая, унизительная волна тепла, эрогенные зоны болезненно напряглись, в то время как мышцы обмякли. Она не могла пошевелиться. — Что... что ты надела на меня? — выдавила она. — Господин велел надеть. В «воспитательных целях», — равнодушно ответила Синдел. — Но сейчас важно не это. Смотри. Она указала на Милину. Та, полностью захваченная похотью, уже стягивала с себя мешающий латекс, обнажая своё тело, покрытое сетью лоз. Она была прекрасна и отвратительна в своей полной капитуляции. Ацилий, почувствовав приближение кульминации, взял ситуацию в свои руки. Он позволил себе излиться ей в рот. Милина, сдавленно кашлянув, проглотила, её глаза были полны слёз и блаженства. Но на этом он не остановился. Одним движением он поднял её и бросил на стол, прямо на тела лежащих служанок. Милина встала на четвереньки, опираясь о столешницу. Девушки подползли к ней, их руки стали ласкать её грудь, живот, бёдра, пока Ацилий сзади, без прелюдий, вошёл в неё. Крик Милины был полон боли, облегчения и всепоглощающей страсти. Она сбросила последние клочки одежды, наконец-то свободная от всего, кроме этого момента. Её тело двигалось навстречу его толчкам, её стоны сливались с тихими постанываниями служанок. Она полностью отдалась разврату, позволив похоти взять окончательный верх. Это был танец падения, стремительный и необратимый. Когда оргазм накрыл их обоих, почти одновременно, это было похоже на тихий взрыв. Милина выгнулась в немой судороге, её ногти впились в дерево стола. Ацилий, издав низкий рык, на несколько секунд прижал её к себе. Китана наблюдала за всем этим, не в силах отвести взгляд, её рот был открыт в немом шоке. А тем временем Синдел, пользуясь её параличом и действием ошейника, не прекращала свою «работу». Её руки скользили по груди Китаны, её пальцы нашли путь между её ног, даже сквозь ткань, пробуждая то самое предательское возбуждение, которое теперь, усиленное магией ошейника, начинало разгораться с пугающей скоростью. Сопротивление Китаны таяло, вытесняемое ужасом и новым, чужеродным, влажным теплом, растекавшимся из самого её центра. Стены её мира рушились, и сквозь обломки пробивался тлетворный, сладкий свет нового порядка.