Глава 12. Уроки Повиновения

Воздух во дворце, некогда пропитанный ароматом древних садов и металлическим привкусом оружия, теперь был густым и тяжёлым, как пар от кипящего котла похоти. Он висел в коридорах, сладковатый и мускусный, с примесью пота, стонов и влажных шорохов, которые эхом отражались от каменных стен. Внешний Мир пал. Не под мечами завоевателей, а под неумолимым натиском желания, что Ацилий посеял в каждом сердце, в каждой плоти. Оргии стали ритуалом, мастурбация — передышкой, секс — дыханием новой реальности. В углах залов женщины и мужчины сплетались в клубки тел, их стоны сливались в симфонию, прерываемую лишь хлюпающими звуками и сдавленными криками оргазма. Служанки, некогда скромные и исполнительные, теперь ползали на четвереньках, их пальцы жадно блуждали между ног, а глаза сияли золотым отблеском подчинения. Китана шла по этому лабиринту разврата, её шаги были тихими, но внутри неё бушевала буря. На шее, холодным напоминанием о её бессилии, лежал ошейник Ацилия — тонкий обод из тёмного металла с жёлтым камнем, что мерцал, как глаз хищника в полумраке. Он не жёг кожу, но каждое движение посылало по телу лёгкую, парализующую волну, ослабляя мышцы и разжигая где-то в глубине живота странное, нежеланное тепло. Её наряд, навязанный слугами, был пародией на одеяние служанки: короткая туника из полупрозрачного чёрного шёлка, с глубоким вырезом спереди, едва прикрывающим грудь, и разрезом по бокам, что обнажал бёдра при каждом шаге. Подол был укорочен так, что при наклоне открывался вид на её ягодицы, а тонкие лямки на плечах то и дело соскальзывали, заставляя её поправлять их дрожащими пальцами. Нижнего белья не было — лишь тонкая цепочка, опоясывающая талию и спускающаяся между ног, где она слегка тёрлась о чувствительную кожу, напоминая о её уязвимости. Это был не костюм воительницы, а приглашение к взглядам, к касаниям, к тому, от чего Китана отводила глаза, проходя мимо очередной группы, где тела сливались в ритмичном, влажном танце. Она свернула в коридор, ведущий к покоям Ацилия, и замерла. У дверей стояла Джейд. Её подруга, некогда верный телохранитель, теперь была воплощением новой эры. Наряд Джейд был ещё более откровенным: сетчатый топ, облегающий грудь так, что соски проступали сквозь ткань, как тёмные бутоны, и короткая юбка с разрезами, открывающими бёдра и намёк на лобок. Но внимание Китаны приковал кристалл — обсидиановая капля, вставленная прямо в её вагину, пульсирующая багровым светом. Джейд стояла, слегка расставив ноги, её рука жадно тёрла клитор, к которому был прикреплён этот артефакт. Камень сиял, отбрасывая золотистые блики на её вспотевшую кожу, и с каждым движением пальцев из её губ вырывался тихий, прерывистый стон. Её глаза были полуприкрыты, взгляд мутный, полный голода, а бёдра дрожали от нарастающего напряжения. — Джейд… — имя сорвалось с губ Китаны шёпотом, полным ужаса и предательства. — Неужели и ты… как они? Джейд подняла голову, её пальцы на миг замерли, но кристалл продолжал вибрировать, посылая по её телу разряды тепла. Она улыбнулась слабой, разбитой улыбкой, в которой сквозило отчаяние. — Я согласилась, Китана. Пошла на сделку с ним. Чтобы защитить тебя. Чтобы он не тронул тебя... не сломал, как остальных. Осознание ударило Китану, как удар в живот. Не гнев, а леденящая волна вины и благодарности. Она бросилась вперёд и обняла подругу, забыв на миг о собственном позорном виде. — Спасибо… о, боги, Джейд, спасибо… Но в тот же миг жар, исходивший от кристалла на лобке Джейд, проник сквозь тонкую сетку её одежды. Это был не просто жар — это была сконцентрированная волна похоти, чистая и оголённая. Китана отпрянула, как от ожога, чувствуя, как ответная волна влажного тепла пробежала по её собственному телу, сосредоточившись глубоко внутри. Она смущённо опустила глаза. — Он… он всегда так? — спросила она, кивнув на камень. — Да, — просто ответила Джейд, закрывая глаза, будто пытаясь собраться. — Особенно… особенно сильно, когда он… внутри кого-то... камень оживает, как будто... делится его силой. Это... невыносимо... и так... сладко.. Они обе замолчали, и Джейд кивнула на дверь. — Он вызвал нас. Пойдём. Картина, открывшаяся им, была одновременно отвратительной и завораживающей в своей полной, животной отдаче. На огромной кровати Ацилий полулежал, облокотившись на гору подушек. Над ним, в позе наездницы, сидела Синдел, её тело, покрытое чёрным кружевом татуировок, выгибалось в томной, опытной дуге. Она прижимала его голову к своей груди, её пальцы впивались в серебристые волосы с кровавыми кончиками, заставляя его губы и язык ласкать набухшие соски, а сама она медленно, сладострастно двигала бёдрами, принимая в себя его член целиком. А снизу, между ног Ацилия, на полу, расположилась Милина. Она, как преданная собачка, вылизывала его мошонку и основание члена, её руки ласкали его бёдра, а её собственное тело, полностью обнажённое, подрагивало от возбуждения. Воздух был густ от запаха секса, пота и той самой сладкой ауры Ацилия. Император страсти оторвался от груди Синдел. Его золотые глаза, не замутнённые наслаждением, а ясные и всевидящие, сразу нашли вошедших. — Китана. Джейд. Прекрасно, что вы пришли по моему зову, — его голос был спокоен, но в нём слышалось железо. Джейд сделала шаг вперёд, пытаясь заслонить собой Китану, но её поза была неуверенной, а кристалл на лобке пульсировал ярче от близости его источника. — У меня есть задание для вас обеих, — продолжил Ацилий, его рука скользнула по мокрой от пота спине Синдел. — Джейд, я помню нашу сделку. Я — существо слова. Я не притронусь к Китане… пока она сама не попросит меня об этом. Но пока она не просит… она будет исполнять роль. Роль слуги. — Что? Нет, ты не можешь… — начала Джейд, но Ацилий поднял палец, и её слова застряли в горле. — Могу. Или… мы можем разорвать сделку. Прямо сейчас. И тогда все ограничения сняты. — Он улыбнулся, и в его улыбке не было жестокости, лишь холодная констатация факта. — Выбор за тобой, моя верная стража. Джейд замерла. Её кулаки сжались, но она опустила голову. Она проиграла. Надежда спасти Китану хоть таким унизительным способом перевесила всё остальное. Китана же, дрожа от гнева и беспомощности, выпрямилась. «Это неприемлемо! Зачем? Зачем всё это? Что тебе от нас нужно?» Ацилий посмотрел на неё с интересом, как учёный на редкий экземпляр. — В тебе есть потенциал, Китана. Я вижу не куклу у трона, не бледную тень матери. Я вижу правительницу. Ту, что сможет управлять не только этим жалким Внешним Миром, но и самыми сильными существами во всех мирах, что я соберу под своим началом. Но для этого… тебя нужно перестроить. Обучить. Ты мыслишь старыми, узкими категориями. Ты должна пройти через трудности, через унижение, через познание всех граней плоти и власти. Стать частью нового мира, который я создаю. Гибкой, сильной, беспринципной… и безгранично преданной. — Этому не бвать, — прошипела Китана, хотя её уверенность таяла с каждой секундой. — Старшие боги, древние сущности… они уничтожат тебя. Ацилий рассмеялся. Звук был тёплым и пугающим. — О, детка… ты так узко мыслишь. Этот мир — не первый, что я покоряю. И не последний. Вся твоя вселенная… для меня лишь очередной проект. Слова повисли в воздухе. Китана смотрела на него, и постепенно, с леденящим душу ужасом, до неё дошёл их смысл. Он был не просто богом из другого измерения. Он был захватчиком вселенных. Существом, для которого её родной мир — лишь точка на карте. И если он уже захватывал другие… то силы его могли быть за гранью понимания кого бы то ни было здесь. Но размышлениям пришёл конец. Синдел, всё это время двигавшаяся в медленном ритме, внезапно закричала, её тело выгнулось в неестественной судороге. Ацилий, почувствовав её кульминацию, позволил и себе достичь пика. Он излился в неё, и Синдел, сдавленно вскрикнув, рухнула на него, а затем сползла на бок, на мгновение потеряв сознание. Белая, тёплая жидкость тут же начала вытекать из её вагины, растекаясь по простыне. — Достаточно болтовни, — произнёс Ацилий, его дыхание было чуть учащённым. Он отстранил тело Синдел и сел на край кровати, глядя на Китану. — Кровать грязна. Приведи её в порядок. Китана застыла. — Я… я принесу тряпку… — Все слуги здесь убирают ртом, — перебил он, и в его тоне не было места для дискуссий. — Это первый урок смирения. И гигиены. Ужас сковал её. Она посмотрела на Джейд, но та лишь с болью в глазах отвернулась, не в силах помочь. Ошейник на шее Китаны сжался чуть сильнее, напоминая о своей власти. Сопротивление было не просто бесполезным — оно было физически мучительным. Сжав зубы, чувствуя, как жар стыда заливает её лицо, Китана опустилась на колени у кровати. Затем, преодолевая отвращение, она встала на четвереньки. Её взгляд упал на ближайшее пятно — липкую, полупрозрачную лужицу на шёлковой простыне. Она высунула язык, но не решалась коснуться. Дыхание перехватило. И тогда Милина, наблюдающая за всем с хищным интересом, подошла сзади. Она положила ладонь на затылок Китаны и, без особого усилия, но неумолимо, надавила вниз. Кончик языка коснулся влажной, солоноватой субстанции. Вкус был странным, не отвратительным, а… чужим, интимным, метящим. Её тело вздрогнуло. Она попыталась отстраниться, но давление руки Милины было постоянным. И тогда Китана, закрыв глаза, провела языком по пятну, собирая его. Проглотила. Затем переползла к следующему. И к следующему. Кровать была испещрена следами их оргии — высохшими и свежими, прозрачными и белыми. И по мере того как она ползала на четвереньках, её развратная одежда задиралась, обнажая ягодицы. В какой-то момент, нагибаясь к пятну у изголовья, она оказалась прямо перед Ацилием. Он молча наблюдал, его золотые глаза были непроницаемы. Его рука протянулась и медленно, почти невесомо, провела ладонью по обнажённой коже её ягодицы. Китана вскрикнула от неожиданности и резкого, электрического удара смешанных чувств — оскорбления и пробуждающегося, запретного возбуждения. Она отпрянула, но затем, стиснув зубы, вернулась к «работе». «Чем быстрее, тем быстрее это кончится», — твердила она себе, как мантру. Наконец, последнее пятно было слизано. Во рту стоял привкус — странная смесь, которая, как она знала, никогда не забудется. Она хотела встать, уйти, смыть с себя этот позор. Но перед ней встала Синдел. Императрица, её мать, стояла над ней, всё ещё обнажённая, её ноги были расставлены. Между её половых губ, всё ещё приоткрытых и влажных, висела и капала на пол свежая, густая капля спермы Ацилия. — Осталось кое-что здесь, — голос Синдел был томным, довольным. — Доделай свою работу, дочь. Слижи. Всё. — Нет… — выдохнула Китана, глядя на это. — Я не могу… — Можешь, — сказала Синдел. — Или ты хочешь, чтобы Джейд зря страдала? Китана посмотрела на Джейд. Та стояла, отвернувшись к стене, её плечи дрожали. Эта сделка, эта жертва… она не могла быть напрасной. С чувством полнейшего саморазрушения, Китана наклонилась вперёд. Она провела языком по внутренней стороне бедра Синдел, затем поднялась выше. Её язык коснулся опухших, влажных половых губ. И затем она собрала ту самую, тёплую, солоновато-горькую каплю. И ещё одну. Синдел при этом тихо постанывала, её пальцы вплелись в волосы дочери нежно, почти ласково. И в этот миг, когда Китана совершала самый отвратительный акт подчинения, в ней что-то дрогнуло. Не отвращение. А странный, извивающийся червь тепла глубоко внизу. Та маленькая, змеиная татуировка под её левым ухом, которую она до этого почти не чувствовала, вдруг зажглась. Не ярко, но заметно — тусклым золотым светом, будто что-то в ней пробудилось и зашептало. Все в комнате это увидели. Увидели, как её маленькие, тёмные соски отчётливо выступили под ажурной сеткой её топа. Увидели, как её скромная, но упругая грудь тяжело вздымается. Увидели не только стыд на её лице, но и зарождающийся, дикий, непонятный ей самой румянец возбуждения. Закончив, Китана оттолкнулась, поднялась на ноги и, не глядя ни на кого, бросилась к двери. Она выбежала в коридор и побежала, не разбирая пути, пытаясь убежать не от дворца, не от Ацилия, а от этого нового, пульсирующего, влажного чувства, что теперь горело в самом её центре, настойчиво напоминая, что побег, возможно, уже невозможен. Она убегала от собственного пробуждающегося падения. Джейд сделала шаг к двери, её тело всё ещё дрожало от эха увиденного, от того, как Китана, её подруга и принцесса, только что унизилась на глазах у всех. Она хотела броситься за ней, обнять, защитить от этого кошмара, но голос Ацилия, низкий и тёплый, как прикосновение шёлка к обнажённой коже, остановил её. — Твоя очередь, Джейд. Китана получила свой урок. Теперь — твой. Подойти к кровати. Она замерла, чувствуя, как холодная волна страха смешивается с предательским жаром, всё ещё исходящим от оголённого кристалла. Её пальцы непроизвольно сжались, но она повернулась, встречая его спокойный золотой взгляд. Сделка. Она помнила условия. — Ложись, — приказал он, указав на простыни, всё ещё хранящие тепло и запах предыдущего акта. Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Милина, с хищной усмешкой на губах, уже подползла к ней. Её пальцы, ловкие и настойчивые, вцепились в сетчатый топ Джейд, стягивая его вниз, обнажая полную, упругую грудь с тёмными сосками, уже затвердевшими от постоянного возбуждения. Затем юбка соскользнула по бёдрам, оставляя Джейд полностью голой, кроме тонких серебряных цепей, что оплетали её тело, как паутина, и удерживали обсидиановый камень у клитора. Цепи слегка позвякивали при каждом вздохе, а камень сиял багровым, пропитанный её соками, что стекали по внутренней стороне бёдер. Ацилий поднял руку, и из его губ слетело тихое заклинание — слова, острые и древние, как шипы забытого бога. Цепи дрогнули, оживая, и медленно сползли с её кожи, оставляя лёгкие красные следы от давления. Камень выскользнул из вагины с влажным хлюпаньем, весь покрытый густыми, прозрачными соками Джейд, и упал на пол, всё ещё пульсируя, как живое сердце. Она медленно, будто во сне, подошла к кровати и легла на спину. Её спина коснулась ткани, пропитанной запахом секса, и она невольно сжалась, но возбуждение, натренированное камнем, уже разливалось по венам, заставляя бёдра слегка раздвинуться. Шёлк был тёплым и влажным под её кожей. Она ожидала грубости, насилия, того же холодного презрения, что было в его обращении с Китаной. Но Ацилий подошёл иначе. Его руки, тёплые и удивительно мягкие, коснулись её бёдер. Он водил ладонями по её коже, изучая каждый шрам, каждую выпуклость мышц, будто читая карту её прежней жизни. Его прикосновения были нежными, почти ласкающими. Он склонился, и его губы коснулись её груди, не кусая, а мягко обхватывая сосок, лаская его языком. Джейд застыла, её тело напряглось от неожиданности. Где-то в глубине сознания звонил тревожный колокол, но волны приятного тепла, исходившие от его прикосновений и усиливающиеся странным резонансом с камнем, приглушали его. — Расслабься, моя верная, — прошептал он, его дыхание было тёплым на её коже. — Ты держалась так долго. Ты заслужила нежность. Он вошёл в неё, растягивая влажные складки, заполняя пустоту, что камень лишь дразнил. Но это не было вторжением. Это было медленное, невероятно бережное погружение, дающее её телу время приспособиться, принять. Боль была мимолётной и тут же растворённой в волне непривычного, глубокого тепла. Он закинул её ногу себе на плечо, его губы коснулись внутренней поверхности её бедра, оставляя лёгкий поцелуй, затем поднялись выше, к животу, к груди. Он прижался к ней всем телом, и его губы нашли её губы. Поцелуй был глубоким, влажным, бесконечно медленным. В нём не было жажды покорения, которую она ожидала. В нём была… близость. Джейд, ошеломлённая, потеряла нить сопротивления. Её губы сами приоткрылись, её собственные руки, будто без её ведома, поднялись и коснулись его спины, ощущая мощные мускулы под гладкой, горячей кожей. Камень, лишённый физического контакта, но подключённый к её нервной системе, теперь вибрировал в унисон с каждым его движением внутри неё, усиливая ощущения до головокружительной остроты. Это был не просто секс. Это была иллюзия интимности, сотканная мастерским манипулятором. Всё её тело, месяцами дрессируемое кристаллом на отклик удовольствием на его волю, теперь таяло под напором настоящего, живого соединения. Она стонала, тихо, сдавленно, её ноги обвились вокруг его талии. Рядом Милина, сидя на корточках, жадно ласкала себя, её взгляд прилип к их сплетённым телам. Синдел же прилегла с другой стороны от Джейд. Она нежно гладила её живот, её волосы, нашептывая ей на ухо, как завороженная нянька: — Вот видишь… видишь, как он добр? Как он щедр к тем, кто служит ему верно… Это милость, дитя… милость нашего бога… Прими её… Оргазм нахлынул на Джейд внезапно и сокрушительно. Её тело выгнулось, из горла вырвался короткий, перехваченный стон, ноги задрожали. Но Ацилий не остановился. Он лишь прижал её сильнее, его губы снова нашли её, заглушая её крик поцелуем. — Молодец… но это только начало. Я даже не близко, — прошептал он, его глаза сияли золотым светом, смешанным с чем-то похожим на удовлетворение. — Ещё немного… и ты откроешься полностью. Именно тогда Джейд увидела это. На её плоском, мускулистом животе, чуть ниже пупка, проступил рисунок. Сначала как лёгкая тень, затем всё чётче. Это была стилизованная, изящная татуировка в виде цветка матки, от которой по её бокам и к груди начали расползаться тонкие, чёрные, шипастые лозы — точь-в-точь как у Синдел и Милины. — Что… что это? — выдохнула она, охваченная новым страхом. — Каждая из моих жриц уникальна, как цветок в моём саду, — ответил Ацилий, проводя пальцем по свежему узору. Кожа под его прикосновением ответилась тёплой пульсацией. — И ты будешь уникальной. Моим стойким, прекрасным цветком. Теперь… откройся мне ещё. Он ускорил движения, и новый виток наслаждения, ещё более мощный, захлестнул Джейд. Она уже не пыталась сопротивляться. Её разум плыл в этом сладком, густом тумане. Затем он перевернул её на живот. Новая поза, новое, более глубокое проникновение. Она кричала уже громче, её пальцы впивались в простыни. Через несколько минут он достиг своей кульминации, изливаясь в неё, и рухнул рядом, оставив её лежать неподвижно, дрожащую, покрытую потом и новыми татуировками, с тёплой полнотой внутри и пустотой в душе, которую только что заполнил.

***

Вечер опустился на дворец, принеся с собой тишину, нарушаемую лишь далёкими стонами из коридоров. В покои Китаны вошла Джейд, её шаги были тихими, но уверенными. На ней был лишь тонкий халат, под которым проступали свежие лозы татуировки, а глаза сияли золотистым отблеском. На лобке, на месте камня, теперь красовалась тонкая серебряная цепочка, вплетённая в кожу, и сам кристалл, казалось, врос глубже, пульсируя ровным светом. — Китана… — её голос звучал устало и отстранённо. — Новое распоряжение. Вся императорская семья… отныне спит вместе с господином. В его покоях. Китана, сидевшая у окна, резко обернулась. — Что? Нет! Я не пойду! Джейд покачала головой, её палец коснулся ошейника на шее Китаны. — Тебя притащат силой. Этот ошейник... он не даст тебе выбора. Иди сама, пока не стало хуже. Ошейник, казалось, в ответ слабо сжался, напомнив о своей подавляющей власти. Китана сжала кулаки, но поднялась. Протест был бесполезен. Она молча последовала за Джейд в покои Ацилия. Комната была погружена в мягкий, багровый свет. Огромная кровать, больше похожая на ложе титана, стояла в центре. На ней, прислонившись к изголовью, полулежал Ацилий. По обе стороны от него, как две изнеженные кошки, расположились голые Синдел и Милина. Но их внимание, как и внимание Ацилия, было приковано к фигуре у их ног. На полу, на коленях, мастурбировала Ли Мэй. Её тело, некогда скрытое доспехами, теперь было сплошным полотном извилистых, пульсирующих татуировок. Её пальцы яростно двигались между её ног, её голова была запрокинута, а из открытого рта вырывались непрерывные, бессвязные стоны. Она полностью утонула в себе, в удовольствии, в служении тому, кто довёл её до этого состояния. Она была живым воплощением разложения, и в то же время — идеальной жрицей. Ацилий оторвал взгляд от неё и увидел вошедших. Он молча подозвал Китану пальцем. Сердце её бешено заколотилось. Она посмотрела на Джейд, но та уже подходила к кровати, занимая своё, уже определённое место в ногах у Ацилия. Китана поняла, что сопротивляться бессмысленно. Руки её сами потянулись к застёжкам своего ночного одеяния — лёгкого, струящегося, но всё такого же откровенного. Она сбросила его, и оно упало на пол бесшумным облаком, обнажая тело, ещё не тронутое татуировками, кроме той маленькой змеи под ухом Милина, увидев сестру, с хитрой улыбкой отползла от Ацилия, освобождая место прямо рядом с ним. Пространство, ещё хранящее его тепло. Китана подошла и легла. Тело её было напряжено как струна. Но затем он притянул её к себе. Его рука легла на её талию, он прижал её спину к своей груди. Первый импульс — отпрянуть. Но тепло, исходящее от него, было невыносимо притягательным. Оно проникало сквозь кожу, согревало изнутри, вызывая странное расслабление. Его запах — смесь кожи, ночи и чего-то невыразимо соблазнительного — окутывал её, действуя как дурман. Он гипнотизировал. Успокаивал. И в то же время каждая клеточка её тела, каждый нерв, оживший после дневного унижения, отзывался на эту близость тревожным, влажным звоном. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к его ровному дыханию у себя за спиной, к стонам Ли Мэй на полу, к тихому шепоту Синдел, ласкающей Джейд. Она была в самом сердце кошмара. И самое страшное было то, что в этой тишине, под этим гипнотическим теплом, её собственный страх начал медленно, неумолимо таять, уступая место чему-то новому, тёмному и пугающе сладкому. Ошейник на её шее был холоден, но тело под ним начинало гореть. Время в той огромной кровати текло иначе, измеряемое не часами, а волнами тепла, стонов и предательских прикосновений. Когда Китана вновь обрела ясность мысли, она поняла, что прошёл уже час, а её положение стало ещё более постыдным. Она лежала, прижимаясь грудью к его боку, её нога была небрежно закинута через его, а самый сокровенный, пылающий участок её тела — вагина — плотно упиралась в его бедро. При каждом её незаметном движении, каждом невольном сокращении мышц от окружающего разврата, на его кожу переходила новая порция влаги — прозрачной, липкой, неопровержимо свидетельствующей о её возбуждении. Это было самое унизительное, что она когда-либо ощущала: её собственное тело, её соки, метили его без её согласия. Ацилий, казалось, не обращал на это внимания. Он просто обнимал её, одна его рука лежала на её талии, другая медленно, гипнотически поглаживала её спину, каждый палец оставлял след тепла, проникающего глубже, в мышцы, в кости, успокаивая и разжигая одновременно. Его дыхание было ровным. Ли Мэй завершила своё бесконечное самопознание громким, срывающимся криком и, получив немой кивок одобрения от Синдел, с благоговением подползла к Ацилию. Она принялась за новое служение — её губы, умелые и жадные, обхватили его член, пока остальные обитатели ложа наблюдали, лежа вполудреме. Воздух был густ и тяжел, насыщен запахами тел, секса и этой странной, сладкой аурой, исходившей от самого Ацилия. Китана лежала в полусне, в тумане, сотканном из колоссального, непрекращающегося возбуждения и полного морального истощения. Её разум отказывался ясно мыслить. Стоны Ли Мэй сливались с её собственным тяжёлым дыханием, тепло Ацилия обволакивало, как наркотик. Милина пристроилась сзади, её рука скользнула по коже сестры и легла на живот, проводя по нему вниз, к лобку, но не касаясь дальше, лишь дразня, усиливая этот сладкий, парализующий жар, а пальцы другой руки лениво перебирали её сосок. Это не было насилием. Это была часть фона, часть этого нового, извращённого быта. Ночь тянулась бесконечно, разрываемая стонами за стенами, тихими постанываниями в самой комнате, шепотом Синдел, что что-то нашептывала Джейд. Это был кошмар. Но кошмар сладкий, дурманящий, проникающий в кости и превращающий сопротивление в тягучее, беспомощное возбуждение. Она снова открыла глаза в кромешной тьме. И увидела два жёлтых пятна, светящихся в полумраке, как глаза хищного зверя. Он не спал. Он смотрел прямо на неё. — Не спится? — его голос был тише шороха шёлка. — Да… — прошептала она. — Эти… стоны. Они мешают. Он усмехнулся, и его взгляд скользнул вниз, к своему бедру, которое было влажным от её выделений, блестящим в слабом свете. — Да, понимаю. С непривычки… особенно когда собственное тело так… настойчиво требует внимания. Затем он притянул её к себе, перевернув так, чтобы она вся оказалась на нём, животом к животу. Её низ живота, её лобок, мокрый и трепещущий, почувствовали твёрдый, горячий напор его эрекции. Сердце её забилось, предвкушая худшее. Но он лишь приподнял её лицо за подбородок. Его губы нашли её губы. Поцелуй был бесконечным. Не жадным, а глубоким, всепоглощающим, медленным. Он вытягивал из неё остатки напряжения, страха, воли. Его губы мягко, но властно захватили её, язык скользнул внутрь, исследуя, смешиваясь с её слюной. С каждым мгновением её веки становились тяжелее, сознание погружалось в тёплый, бархатный мрак. Она не сопротивлялась. Она тонула. И прежде чем поцелуй закончился, она уже спала, беспомощная и покорная, на теле своего поработителя.

***

Утро застало её в той же позе. Она проснулась, всё так же лежа на нём, чувствуя не только свою влагу между ног, но и его — следы ночных снов или утренней готовности, что стекала по бедрам. Он придерживал её таз, большой палец медленно водил по коже её ягодицы, оценивающе, как владелец оценивает свою собственность. Затем к ним подползла Милина. С грацией и наглостью кошки она наклонилась и поцеловала ту самую ягодицу, которую только что ласкал Ацилий. — Ты адаптируешься, сестра, — прошептала она, сжимая упругую плоть, будто играя с ней. — Скоро ты и сама не захочешь другой жизни. Китана оторопела. Она не понимала, как очутилась здесь, в этой постели, в этих объятиях. Всё было дико, невыносимо, непривычно… но под этим слоем ужаса змеилось что-то иное. Чувство защищённости в его сильных руках. Глубокое, животное удовлетворение от этой близости. И это осознание — что ей это приятно — заставило кровь прилить к её лицу, а сердце сжаться от стыда. Она резко отползла от него. Милина, увидев освободившийся, влажный член своего господина, тут же приникла к нему губами. Через мгновение к ней присоединилась Синдел, и между матерью и дочерью развернулась тихая, похотливая борьба за право служить ему первой. Джейд, лежавшая в ногах, наблюдала за этим, её глаза были широко открыты, а губы невольно облизнулись, но она не смела присоединиться, лишь сжимая простыни пальцами.

***

После утреннего пробуждения все начали одеваться в свои развратные доспехи. Все, кроме Китаны. Её взгляд метнулся по комнате в поисках хотя бы того лоскута, что она сбросила накануне, но его нигде не было. — Где… где моя одежда? — спросила она, обращаясь к Синдел, которая затягивала шнуровку своего сложного кожано-металлического корсета. Синдел обернулась, её взгляд был холодным и насмешливым. — За завтраком она тебе не понадобится, дочь. Китана почувствовала, как её кровь стынет. Она поняла. И ужаснулась. И в то же время где-то глубоко внутри, под толщей страха, дрогнула та самая тёмная, влажная струнка предвкушения. Она была права. В столовой за столом сидели только трое: Ацилий во главе, Синдел справа и Милина слева. Сам стол был пуст. Но на нём лежала Китана. Совершенно голая. На её теле, как на живой, дышащей тарелке, были разложены яства утренней трапезы: ломтики ананаса и дыни на её плоском животе и груди, круассаны и ломтики хлеба на её бёдрах, ягоды и нарезанные томаты между пальцев ног, кусочки ветчины на ключицах, а прямо над её лобком, в ложбинке, образованной тазобедренными костями, лежал небольшой, подрумяненный рыбный стейк. Холодок еды на её горячей коже вызывал мурашки и заставлял соски наливаться и твердеть. Но сильнее холода её возбуждал сам факт: она лежит обнажённой, выставленная, как блюдо, прямо перед ним. Перед Ацилием. Её тело, её атлетичная, прекрасная плоть, была сервировкой. Ацилий смотрел на неё с хитрой, довольной улыбкой. Он взял ломтик хлеба с её бедра и, не торопясь, провёл по маслу, что было прямо под её грудью — пальцы скользнули по коже, размазывая сливочную массу, заставив Китану вздрогнуть, её грудь колыхнулась, а низ живота сжался от волны жара. Почему-то похоть, а не стыд, охватила её сильнее — тело отозвалось, соски набухли ещё больше, а вагина увлажнилась, посылая стыдливую каплю вниз от половых губ по ягодицам. Милина, хихикая, взяла несколько кружочков помидора, лежавших между пальцев ног Китаны. Язык скользнул по большому пальцу, обсасывая его, затем по второму, стимулируя и без того разгорающееся желание, посылая разряды прямо в клитор. А затем с наслаждением съела томаты. Синдел взяла ртом один из нескольких ломтиков ветчины, что лежали на её ключице — губы коснулись кожи, зубы слегка прикусили, а язык провёл по ключице, собирая соль и вкус еды, смешанный с потом Китаны. Но главным действующим лицом был Ацилий. Он внимательно посмотрел на стейк, лежавший у неё на лобке. Затем его палец медленно, неотвратимо провёл по её половым губам, собрав капли влаги, и по тому же пути двинулся к стейку, оставив на нём блестящий, непристойный след. От этого прикосновения Китана вздрогнула всем телом, исторгнув тихий стон — смесь стыда и невыносимого удовольствия. — Я хочу вина, — произнёс он. Одна из обнажённых служанок, стоявших у стены, подошла и налила красного вина прямо в приоткрытый от изумления рот Китаны — прохладная жидкость заполнила рот, часть стекла по подбородку, заставив её сглотнуть. Ацилий жестом подозвал её к себе. Она, движимая странным послушанием, слезла со стола и подошла. Он усадил её к себе на колени, лицом к себе, держа за талию. Затем он наклонился и захватил её губы в поцелуй, высасывая из её рта вино. Часть напитка вылилась, стекая алыми каплями по её шее, груди. Похоть, разогретая вином, унижением и близостью, окончательно вышла из-под контроля. Её тело начало извиваться на его коленях, её бёдра совершали непристойные толчки в воздухе, будто уже чувствуя внутри себя его член, вагина тёрлась о ткань его одежды. Он ласкал её грудь, её шею, его губы скользили по её коже. — Хочешь, чтобы я вошёл в тебя? — спросил он, его голос был густым от желания. Да. Она хотела. Её всё существо кричало «да». Но в последний миг, сквозь туман похоти, прорвался голос разума, жалкий, но упрямый. — Ты — принцесса Внешнего Мира. Последняя надежда. Не сдавайся. — Нет, — выдохнула она, отстраняясь. — Я… я не хочу. Она сползла с его коленей и, не оглядываясь, выбежала из столовой. Она бежала по коридорам, где пары и тройки голых служанок, украшенных татуировками, предавались любви прямо на холодном каменном полу, не обращая на неё внимания. Она смотрела на них — на этих существ, похожих на животных в агонии наслаждения. Затем её взгляд упал на себя: на распухший, болезненно чувствительный клитор, на следы вина, высыхающие на груди полосами, как боевая раскраска позора, на крошки и пятна еды, всё ещё прилипшие к её коже. И мысль, холодная и неумолимая, впилась ей в мозг, как ледяной шип: Неужели я ничем не отличаюсь от них? Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Только эхо её собственных шагов и далёкие, бесконечные стоны.