Глава 13. Извиваясь как Змея

Китана заперлась в своих покоях. Щелчок засова прозвучал жалко и бессмысленно — она знала, что любая дверь здесь откроется по воле Ацилия. Но сам ритуал, попытка создать иллюзию барьера, был необходим. Она стояла под ледяными струями фонтана в центре личной ванной комнаты. Вода, чистая и холодная, стекала по её телу, смывая физические следы утреннего унижения: крошки хлеба, липкие полосы вина, маслянистые пятна. Капли, ударяясь о каменный пол, уносили с собой частицы позора, но не могли смыть память. Она вспоминала. Вкус — солоновато-горький, чуждый, метящий — на языке. Шероховатость его пальца, скользящего по её самым интимным губам, собирающего её собственную влагу как дань. И самое сокровенное, самое постыдное воспоминание — влажный, блестящий след, который её тело оставило на его бедре ночью. Неконтролируемый. Искренний. Её руки скользнули по животу, будто пытаясь стереть эти ощущения. Но тело предавало её. Соски, темные и набухшие от холода и внутреннего трепета, затвердевали под струями, и каждая капля, падающая на них, отзывалась не болью, а острым, щекочущим разрядом, что прямиком стремился в низ живота. Она сжала бёдра, пытаясь физически задавить нарастающую волну тепла, но это лишь усилило давление. Вагина, уже разбуженная воспоминаниями и постоянной атмосферой похоти, пульсировала глухой, настойчивой болью желания. Она чувствовала собственную влажность, смешивающуюся с водой фонтана. — Нет, — прошептала она в такт падающим струям, сжимая кулаки. — Я не такая. Я не сломаюсь. Я — надежда. Но под левым ухом, там, где на коже скрывалась маленькая, изящная татуировка в виде змеи, возник лёгкий, навязчивый зуд. Не поверхностный, а будто что-то шевелилось под кожей, пуская невидимые корни. Дверь распахнулась без стука, без предупреждения. На пороге стояла Джейд. Верная Джейд. И уже — не совсем. Её глаза, всегда такие тёмные и проницательные, теперь отливали странным золотистым блеском, как отражение далёкого костра. Её тело, всегда скрытое под практичной бронёй, теперь было облачено в новую «униформу». Это был не просто наряд — это была декларация. Тонкий кожаный пояс, украшенный мелкими металлическими шипами, сидел низко на бёдрах. От него вверх, к груди, и вниз, к ногам, расходилась ажурная сеть из тончайших чёрных ремней и цепочек, которая не скрывала, а подчёркивала, дробила её смуглую, мускулистую кожу на соблазнительные фрагменты. На её плоском животе, чуть ниже пупка, красовался тот самый цветок-матка, тёмный и чёткий, а от него вверх, к рёбрам и груди, и вниз, к лобку, ползли свежие, будто ещё влажные чернилами, лозы татуировок. Они пульсировали в такт её дыхания. Но главное — камень. Тот самый кристалл, вживлённый в её плоть. Он не просто светился — он дышал ровным, багровым светом, отбрасывая на её внутреннюю поверхность бёдер пульсирующие тени. И Джейд двигалась с этой ношей не как с бременем, а с новой, странной грацией. Каждый её шаг был плавным, чувственным, будто её таз, её бёдра жили своей собственной, похотливой жизнью, а разум лишь следовал за ними. В её руках был серебряный поднос. На нём — фрукты, кувшин с мёдом, и странные ягоды, которые Китана никогда не видела. Они были крупными, тёмно-фиолетовыми, почти чёрными, и их кожица слегка пульсировала, будто в них билось крошечное сердце. — Господин велел тебе поесть, — голос Джейд был ровным, почти бесстрастным, но в его глубине сквозила отстранённость, будто она зачитывала чужой приказ. — Ты нужна ему сильной. Для сегодняшних... уроков. Китана заметила, как взгляд Джейд скользнул по её обнажённому телу, задержавшись на набухших от холода и возбуждения сосках, на треугольнике тёмных волос на лобке, который всё ещё был влажным. Вне оргий, вне прямого присутствия Ацилия, в Джейд ещё можно было увидеть тень прежней подруги — верной, собранной, с островками рассудка, цепляющимися за обрывки общей истории. Но трещины были видны. Лёгкая дрожь в пальцах, сжимавших поднос. Напряжение в плечах, будто её тело постоянно ожидало, ждало прикосновения, команды, следующей дозы того тёмного блаженства. Джейд поставила поднос на мраморный край фонтана и села рядом. Её бедро коснулось бедра Китаны — прикосновение, которое могло бы быть невинным, дружеским, если бы не контекст и не жар, исходивший от камня на её лобке. Рука Джейд легла на ногу Китаны якобы для баланса. — Ешь, — прошептала она уже другим тоном — более тёплым, более интимным, пугающе знакомым. Она взяла одну из пульсирующих ягод. — Это… поможет. Она поднесла ягоду к губам Китаны. Та, движимая смесью доверия к подруге и парализующим любопытством, надкусила её. Кожица лопнула, и внутрь хлынул густой, терпкий, сладковато-горький сок. Он брызнул, стекая по её подбородку и каплями падая на грудь. Джейд не замедлила. Она наклонилась и слизнула тёмную каплю с её кожи. Медленно. С наслаждением, закрыв глаза. Её язык был шершавым и горячим. А затем её губы, следуя за каплей, на миг обхватили напряжённый сосок Китаны, посасывая его. Холодная вода внезапно показалась Китане обжигающей. Она резко отшатнулась от прикосновения губ Джейд, но спина ударилась о мраморный край фонтана. Боль, острая и яркая, смешалась с унизительным возбуждением, и из ее горла вырвался сдавленный стон — не боли, а чего-то более глубокого, более постыдного. — Перестань, — прошипела Китана, но ее голос звучал как мольба. Она прикрыла грудь руками, но это было бессмысленно — ее тело, мокрое и дрожащее, говорило само за себя. Зуд под ухом усилился, превратившись в пульсирующее жжение. Она почувствовала, как тонкая, почти невидимая линия узора поползла еще на сантиметр, будто чернила, впитывающиеся в живую кожу. Джейд отстранилась, но ее глаза не отрывались от Китаны. В них была не просто похоть, а какая-то хищная, почти научная заинтересованность. Она наблюдала. Как змея наблюдает за лягушкой, прежде чем проглотить. — Он знает, что ты борешься, — тихо сказала Джейд, ее пальцы сами собой скользнули по ее собственному животу, где пульсировал камень. Ее дыхание стало чуть чаще. — Он говорит, что это... красиво. И бесполезно. Чем яростнее сопротивление, тем глубже корни. — Она снова взяла ягоду, на этот раз раздавила ее пальцами над чашей с медом. Багровая, густая жидкость смешалась с золотом, создавая мерзкий, сладковатый нектар. — Он просил меня показать тебе... как можно служить, даже сохраняя часть себя. Чтобы боль от разрыва была меньше. — Какую часть? — Китана попыталась встать, но ноги подкосились. Ее колени дрожали. — Ты же видишь, что он с тобой сделал! Ты — оружие, живой инструмент! Ты даже не можешь дотронуться до меня, не получив приказа! На лице Джейд на миг промелькнула тень — что-то живое, раненое. Но тут же сгладилось, уступив место пустому, блаженному спокойствию. — Он дает больше, чем отнимает, — просто сказала она, и в ее голосе прозвучала странная убежденность. — Раньше я была воином. Теперь я — проводник. Это... изящнее. И нет страха. Нет сомнений. Только поток. Только служение. Она опустила пальцы в смесь меда и сока, а затем, не торопясь, провела ими по внутренней стороне бедра Китаны, от колена вверх. Липкая, теплая масса прилипла к коже, а палец Джейд скользнул опасно близко к влажным, припухшим губам. Китана зажмурилась. Ее тело вздрогнуло, предательски выгнувшись навстречу прикосновению. Внутри все горело. Возбуждение, смешанное с яростью и отвращением, создавало гремучий коктейль, от которого кружилась голова. — Вот видишь, — голос Джейд стал шепотом, интимным, как признание. — Твое тело уже понимает. Оно хочет научиться. Позволь ему. Позволь мне научить тебя. Ее рука стала настойчивее. Большой палец нашел выпуклость клитора и замер, лишь слегка надавливая. Волна удовольствия, острая и унизительная, прокатилась по всему телу Китаны. Она вскрикнула, кусая губу, пытаясь подавить стон. — Нет... это не я... — бормотала она, но ее таз уже начал непроизвольные мелкие движения, подчиняясь ритму, который задавали пальцы Джейд. — Это и есть ты, — настойчиво прошептала Джейд, наклоняясь так, что ее губы почти касались уха Китаны. Ее дыхание пахло теми же ягодами — терпкими и дурманящими. — Настоящая. Освобожденная от лжи. Он не ломает, Китана. Он... раскрывает. Как бутон. В этот момент змеиный узор на шее Китаны вспыхнул коротким, багровым светом — будто ответил на слова. Боль сменилась всепоглощающим теплом, которое разлилось по венам, растворив последние остатки сопротивления в ее мышцах. Ее руки, сжимавшие край фонтана, разжались. Спина прогнулась. Джейд почувствовала это. Ее движения стали увереннее, сильнее. Она ввела два пальца внутрь Китаны, встречая горячую, готовую влажность. Китана зарычала, ее голова запрокинулась назад, ударившись о мрамор. Боль снова смешалась с наслаждением, стирая границы. — Да... вот так... — бормотала Джейд, и в ее голосе впервые прозвучал отзвук чего-то настоящего — не приказа, а собственного, низменного удовольствия от власти, от развращения. Ее свободная рука схватила Китану за волосы, притягивая ее лицо к своей груди, к такому же набухшему, темному соску. — Служи. Через меня. Это первый урок. И Китана, захлебываясь стыдом и блаженством, послушалась. Ее губы сомкнулись на соске Джейд, язык начал водить по чувствительной коже, в то время как пальцы подруги доводили ее до края. Она ненавидела себя в этот момент. Но эта ненависть была уже другой — не очищающим пламенем, а черным, сладким маслом, которое лишь сильнее разжигало огонь в ее лобке. Когда оргазм накрыл ее, он был беззвучным и сокрушительным. Ее тело затряслось в немых конвульсиях, из глаз брызнули горячие, соленые слезы, которые тут же смешались с водой фонтана и медом на ее коже. Она рухнула на каменный пол, тяжело дыша, чувствуя, как из нее вытекают и ее собственные соки, и липкая смесь с подноса. Джейд встала над ней, вытирая пальцы о свое бедро. Ее лицо было спокойным, почти профессиональным. — Урок первый усвоен, — сказала она ровным голосом, но ее грудь тяжело вздымалась, а камень в вагине светился теперь ярче, питаясь чужой страстью. — Теперь отдохни. Вечером господин позовет тебя лично. Для... более сложных упражнений. Она повернулась и вышла, оставив Китану лежать на холодном мраморе в луже воды, слез и ее собственного позора. Змеиный узор на шее пульсировал ровным, теплым светом, опустившись уже до ключицы. Он рос. И с каждым ударом сердца Китана чувствовала, как ее гнев, ее гордость, ее «я» превращаются во что-то иное — в топливо для этого роста, в сладкий яд, который она теперь будет носить в себе вечно.

***

Китана лежала на кровати растянутой, как трофей. Цепи от ошейника впивались в шею, а ее запястья и лодыжки были прикованы к массивным столбам кровати, обитой черным бархатом. Каждое движение, каждый рывок отдавался болью в суставах и унизительным звоном металла. Но боль уже была неотделима от удовольствия — они сплелись в единую, жгучую нить, которую тянули за собой пульсирующие узоры на ее спине. Змеиный орнамент теперь покрывал обе лопатки, его чешуйки мерцали тусклым багровым светом в такт ее бешеному сердцебиению. Джейд, надев страпон из черного латекса, который блестел, как мокрая кожа змеи, двигалась с механической, неумолимой яростью. Ее собственное тело было полностью открыто: грудь, покрытая тонкой сеткой лоз, вздымалась, соски стояли темными, загрубевшими точками. Камень в ее вагине, теперь видимый из-за широко раздвинутых ног, излучал пульсирующий багровый свет, синхронизированный с ее толчками. Ее глаза были пусты, зрачки расширены до огромных черных дыр, в которых отражались лишь блики огня и искаженное от наслаждения лицо Китаны. Разум Джейд растворился. Осталось лишь тело, управляемое примитивными импульсами и резонирующее с камнем — инструмент, одержимый одной целью: проникнуть глубже, растянуть, заполнить, вызвать стон. — Глубже... больше... — ее голос был хриплым рыком, лишенным всякой человеческой модуляции. Слюна стекала по ее подбородку, смешиваясь с потом на груди Китаны. — Ты... моя... дыра... для господина... Каждый толчок страпона, смазанного липкой смесью меда и ее собственных выделений, разрывал Китану изнутри. Сначала была только агония — ощущение, что ее разрывают на части. Но затем, словно по сигналу, татуировка на спине вспыхивала ярче, и боль преобразовывалась. Она не исчезала — она становилась топливом. Жгучее тепло растекалось от поясницы по всему телу, заставляя ее вагину судорожно сжиматься на искусственном члене, выжимая из себя новые потоки влаги, которые смешивались с медом и текли по ее бедрам на бархат. Ее стоны, сначала протестующие, стали прерывистыми, захлебывающимися — в них прорывались нотки чего-то кроме страдания. Синдел, сидевшая верхом на ее лице, тяжело дышала. Ее мощные бедра сжимали голову Китаны, практически лишая ее воздуха. Вагина Синдел, густо смазанная спермой Ацилия — терпкой, с металлическим привкусом, — плотно прилегала к ее рту и носу. — Лижи, шлюха, — приказывала Синдел, ее голос был низким и властным. — Очисть меня от семени господина. Каждая капля — твоя награда. Китана, задыхаясь, вынуждена была повиноваться. Ее язык скользил по вспухшим, соленым складкам, вылавливая густые, вязкие капли. Вкус был отвратительным и в то же время опьяняющим — словно само вещество Ацилия несло в себе крупицу его власти, его разлагающей магии. С каждым движением языка ее собственная татуировка на шее словно оживала, посылая новые разряды вниз, к уже растерзанному лону. Милина, пристроившаяся сбоку, была художником на этом полотне из плоти. Ее тонкие, ловкие пальцы разминали грудь Китаны, щипали и тянули за темные, перевозбужденные соски, пока те не стали похожи на две спелые, надтреснутые ягоды. В другой руке она держала половинку персика, с которого стекал сок. Она медленно выжимала его прямо на живот и грудь Китаны, а затем начинала втирать липкую сладость в кожу, смешивая с потом и другими жидкостями. — Прекрасная картина, — шептала Милина, ее глаза блестели холодным, оценивающим восторгом. — Ты становишься жертвенным пиром. Пиром для наших чувств... и для него. Ее язык следовал за пальцами, слизывая сок, оставляя на коже холодные, влажные следы, которые тут же покрывались мурашками. Она кусала, оставляя мелкие красные отметины, и каждый укус отзывался не болью, а странной, щекочущей волной, которая тут же поглощалась общим пожаром в теле Китаны. Ацилий стоял в ногах кровати, неподвижный, как статуя. Его золотые глаза, холодные и всевидящие, наблюдали за каждым вздрагиванием мышц, за каждой слезой, скатывающейся по виску Китаны. Он не касался ее. Его присутствие было достаточно. Его аура — густая, сладкая и тяжелая, как сироп, — давила на сознание, размягчая последние барьеры. Казалось, сам воздух в комнате ласкал кожу участвующих, усиливая каждое ощущение в десятки раз. Джейд, достигнув очередного пика, издала пронзительный, нечеловеческий крик и рухнула на грудь Китаны, ее тело билось в судорогах. Страпон, все еще глубоко внутри, дергался вместе с ней. Но даже в этом состоянии она не выпускала контроль. Ее зубы впились в плечо Китаны, оставляя глубокий кровавый след. Боль, острая и чистая, пробилась сквозь туман наслаждения, и Китана на мгновение увидела все ясно: свою растерзанную плоть, одержимые лица над ней, безразличного бога в конце кровати. И в этот миг ясности ее охватил такой всепоглощающий ужас, что она захотела крикнуть, вырваться, умереть. Но тело предало ее снова. Татуировка на спине вспыхнула ослепительно, и ужас был мгновенно смыт новой, еще более мощной волной вынужденного экстаза. Ее бедра сами потянулись навстречу уходящему страпону, ее вагина судорожно сжалась вокруг пустоты, требуя заполнения. Из ее горла вырвался стон — долгий, вибрирующий, полный такой животной, такой постыдной потребности, что она сама его не узнала. Джейд, тяжело дыша, отползла. Ее место тут же заняла Милина. Она натянула другой страпон — тоньше, но с причудливыми рельефными узорами. Перед тем как войти, она обильно полила вагину Китаны свежим медом из кувшина. Золотистая, густая масса залила воспаленные губы, клитор, потекла по внутренней стороне бедер. — Сладость для входа, — прошептала Милина, и в ее голосе звучала игривая жестокость. — И для выхода. Она вошла медленно, вращая бедрами, позволяя рельефу страпона тереть каждую чувствительную точку. Мед, смешанный с ее соками, создавал липкое, хлюпающее месиво. Китана завыла, ее тело изогнулось в дугу, натягивая цепи. Боль от растяжения, щекочущее трение узоров, липкая сладость — все это сливалось в один невыносимый, ослепляющий коктейль. Она больше не боролась. Она просто существовала как сосуд, наполняемый ощущениями, каждое из которых стирало кусочек ее прежнего «я». Синдел, тем временем, сменила позицию. Она взяла с прикроватного столика длинный, тонкий кристалл, который слабо светился изнутри сиреневым светом. Его кончик был заострен, но не слишком, чтобы не порвать плоть, а основание вибрировала с низким, навязчивым гудением. — Господин желает, чтобы все твои отверстия помнили этот урок, — сказала Синдел, нанося на кристалл масло с тем же дурманящим ароматом. Она приставила кончик к сжатому анусу Китаны и, без лишних церемоний, начала вводить. Холодный, твердый материал входил с сопротивлением, вызывая новый виток мучительной боли. Китана закричала. Ацилий сделал шаг вперёд. Сияние в его глазах усилилось. — Теперь, — произнес он, и его голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании, в самой глубине души Китаны, — почувствуй связь. Почувствуй, как твоя боль, твой стыд, твое наслаждение питают рост. Ты — почва. Они — садовники. А я — солнце, которое даёт жизнь. В тот же миг кристалл в её анусе и камень в вагине Джейд, которая лежала рядом, наблюдая с пустым взглядом, синхронизировали свои пульсации. Вибрации пошли на одной частоте, резонируя через тело Китаны. Татуировка на её спине взорвалась светом — уже не багровым, а ярко-золотым, как глаза Ацилия. Ощущения умножились, перешли какой-то критический порог. И Китана кончила. Это не был оргазм в человеческом понимании. Это был системный сбой, каскадный коллапс всей ее нервной системы. Ее тело затряслось в таких конвульсиях, что цепи зазвенели, угрожая разорваться. Из каждого отверстия хлынули жидкости — прозрачные, белые, с примесью меда и крови. Ее сознание не просто уплыло — оно разлетелось на осколки. В последний миг перед тем, как погрузиться в черную, беззвёздную пустоту, она увидела, как лозы на ее спине, следуя сияющим линиям татуировки, ожили и сделали свой первый, независимый от воли, извивающийся движение. Воздух в спальне стал густым, как сироп, и тяжёлым, как свинец. Каждый стон, каждый шлепок влажной кожи, каждый металлический звон цепей впитывался в него, создавая симфонию порока. Китана была её центром, её живым, стонущим инструментом. Боль от растяжения, от одновременного проникновения в оба отверстия, была огненной и острой. Стоны рвались из её горла, но Синдел, сидевшая на её лице, глушила их, прижимаясь плотнее, заливая её рот терпкими, чужими соками. Китана давилась, её тело билось в конвульсиях, пытаясь вырваться из цепей, но они только впивались глубже в кожу, оставляя красные полосы на запястьях и лодыжках. Но затем, сквозь боль, прорвалось иное. Как яд, медленно разносящийся по кровотоку. Жар. Не просто возбуждение, а всепоглощающее, властное пламя, которое исходило от татуировки-змеи на её спине. С каждым толчком Милины, с каждой вибрацией кристалла в её анусе, узор пульсировал, излучая волны тепла, которые растворяли боль, переплавляли её в нечто извращённо-сладкое. Её крики стали тише, прерывистее. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом и мёдом, но в них уже не было чистой агонии. Было отчаяние, смешанное с пробуждающимся, чудовищным наслаждением. Джейд, наблюдая со стороны, тяжело дышала, её рука судорожно ласкала свой живот над пульсирующим камнем. Её глаза, обычно несущие отсвет рассудка, теперь были пусты и затемнены животной страстью. Она видела, как меняется Китана. Видела, как сопротивление в её теле гаснет, уступая место дрожащему, стонущему принятию. — Она... начинает понимать, — хрипло прошептала Джейд, обращаясь больше к Ацилию, чем к кому-либо ещё. Ацилий стоял в тени, его золотые глаза были двумя холодными солнцами в полумраке. Он не улыбался. Его удовлетворение было глубже, тише, фундаментальнее. Он наблюдал за рождением. Не жрицы ещё — но почвы, готовой принять семя. — Усиль контакт, — его голос прозвучал негромко, но отсек все остальные звуки. — Пусть почувствует резонанс полностью. Джейд кивнула, и её движение было подобно марионетке. Она подошла к кровати, к голове Китаны, заставляя Синдел слезть с её лица. Её пальцы, всё ещё липкие, вплелись в волосы подруги, притягивая её лицо ближе к своему лону, к тому самому пульсирующему камню. — Прикоснись к нему языком, — приказала она, и в её голосе не осталось ничего, кроме похоти. — Позволь его энергии течь в тебя. Китана, в полубреду, повиновалась. Кончик её языка дрожа коснулся гладкой, тёплой поверхности камня. И тут же удар, подобный электрическому, но в тысячу раз более сладостный и проникающий, пронзил её от языка до копчика. Она выгнулась, её позвоночник затрещал, а из горла вырвался долгий, вибрирующий стон, в котором не осталось ничего человеческого. Это был звук пробуждения чего-то древнего и тёмного внутри неё. Татуировка на спине взорвалась жаром. Чешуйчатый узор ожил, пополз вширь, опускаясь к пояснице и поднимаясь к плечам. Каждая новая линия была как нерв, оголённый и подключённый прямо к центру наслаждения. Боль от растяжения, от вторжений окончательно перестала быть болью. Она стала интенсивностью, специей, без которой удовольствие казалось бы пресным. Милина, чувствуя, как внутренности Китаны вдруг мощно сжались вокруг её страпона, издала одобрительный рык и ускорилась. Синдел принялась ласкать свою грудь, наблюдая, как Китана теряет последние следы себя. Джейд же, прижимая голову подруги к своему клитору, сама начала кончать, её стоны сливались со стонами Китаны в единый вихрь. Ацилий сделал шаг вперёд. Его тень упала на тело Китаны. Он протянул руку и коснулся центра узора на её спине, между лопаток. Всё остановилось. Звуки, движения, время — всё замерло на долю секунды, а затем рухнуло обратно с удесятерённой силой. Волна оргазма, накрывшая Китану, была не земной. Это было извержение, землетрясение души. Она не кричала — она ревела, её тело билось в цепях, изгибаясь в невозможных углах, каждую мышцу сводила беспощадная, блаженная судорога. Из неё хлынули соки, смешиваясь с мёдом, с потом, со слезами. Когда спазмы отступили, она лежала, разбитая, вся в липких, сладких следах своего падения. Цепи висели на ней, как украшения. Татуировка-змея, теперь покрывавшая всю верхнюю часть спины и плечи, тихо светилась изнутри ровным, багровым свечением. Джейд отползла, тяжело дыша, её собственный экстаз сменился странной, пустой усталостью. Милина и Синдел переглянулись — в их глазах читалось не просто удовлетворение, а трепет. Ацилий наклонился над Китаной. Его палец провёл по её мокрой щеке. — Урок усвоен, — произнёс он, и его голос был тихим, но он прозвучал в самой глубине её разума. — Ты почувствовала фундамент. Боль, которая становится опорой. Унижение, которое становится силой. Отчаяние, которое открывает врата истинному наслаждению. Китана не могла ответить. Она могла только смотреть на него широко раскрытыми, пустыми глазами, в которых плавало осознание. Ужасное, окончательное осознание. Она не сломалась. Она преобразилась. И самое чудовищное было в том, что часть её — та, что теперь горела на её спине, — ликовала. Он выпрямился. — Отдохни, — сказал он, обращаясь ко всем и ни к кому. — Завтра начнётся настоящее обучение. Теперь, когда почва подготовлена, можно сеять семена. Он вышел, оставив их в комнате, пропитанной запахом секса, боли и откровения. Китана лежала, прикованная, и смотрела в потолок, чувствуя, как по её спине ползёт тихое, властное тепло. Путь обратно был окончательно утерян. Впереди была только бесконечная, тёмная глубина, и её тело, её новая, испещрённая узорами плоть, уже жаждало нырнуть в неё с головой.