Часть 14. Венец Падения

Седьмой день. Её сознание теперь было раздробленным осколком, плавающим в море телесных ощущений. Мысли, если они и приходили, были просты и цикличны, как пульсация татуировок на её коже: голод... прикоснись... он идёт... Китана лежала на холодном мраморном столе в трапезной зале. Её тело, некогда мускулистое и подтянутое от бесконечных тренировок, теперь было просто холстом, живым алтарём. Цепи с ошейника были пристёгнуты к кольцам в столе, фиксируя её в позе полной уязвимости. Грудь выгнута вверх, соски — тёмные, распухшие, болезненно чувствительные точки. Бёдра раздвинуты, обнажая всё, что когда-то было сокровенным и частным. Теперь это была просто ещё одна часть сервировки. Утро, как всегда, началось с мёда. Тёплого, густого, пахнущего цветами и тлением. Синдел, её пальцы утончённые и жестокие, лила его медленной, тягучей струйкой. Сначала — между грудями. Липкая золотая река стекала по грудине, заливая впадину, а затем растекалась по рёбрам. Китана вздрогнула. Холод мрамора снизу и тёплая сладость сверху. Затем Милина взяла спелый инжир, тёмно-фиолетовый, почти чёрный. Она сжала его над левым соском Китаны. Мякоть раздавилась с тихим хлюпающим звуком, облепив ареолу и сосок липкой, зернистой массой. Потом — правый. Китана застонала. Не от боли. От того, как её нервные окончания взорвались сигналами, которые её разум уже не мог интерпретировать иначе как предвкушение. Ацилий наблюдал с конца стола, попивая вино. Его взгляд был тяжёлым и осязаемым, как рука. Под этим взглядом её кожа покрывалась мурашками, а татуировка-змея на спине, уже опутавшая лопатки и сползающая на ягодицы, ответила глухой, тёплой пульсацией. Первой начала трапезу Синдел. Она наклонилась, и её тонкий, холодный язык скользнул по полоске мёда между грудями. Она вылизывала его методично, без спешки, её губы иногда касались кожи. Каждое прикосновение заставляло живот Китаны сжиматься. Затем Синдел взяла в рот залитый инжиром сосок, обхватив его губами и начав ритмично посасывать, язык работая над чувствительной верхушкой. Китана вскрикнула. Её тело выгнулось, натягивая цепи. Это было невыносимо. Унизительно. И в тысячу раз более возбуждающе, чем любое прикосновение к её вагине. Её собственная плоть предавала её, посылая в мозг шквал сигналов, которые не оставляли места для чего-либо, кроме жгучего стыда и всепоглощающего желания. Милина присоединилась ко второму соску, её подход был грубее. Она кусала, жевала нежную кожу, смешивая сок фрукта со слюной и размазывая это месиво по всей груди Китаны. Боль была острой, яркой, и тут же растворялась в море похоти, подогреваемой пульсацией на спине. Ацилий подошёл. В его руке была клубника. Он сел на край стола рядом с её раздвинутыми бёдрами. Его глаза встретились с её мутным, полным слёз взглядом. — Открывай, — сказал он тихо. Она повиновалась, её губы разомкнулись в немом стоне. Он поместил ягоду ей в рот, но не позволил откусить. Просто держал. Затем его пальцы скользнули между её ног. Они нашли её клитор, набухший и мокрый без всякого прямого прикосновения, просто от происходящего. Он провёл подушечкой пальца по нему, один раз, медленно. Китана задрожала всем телом. Сок клубники вытек у неё из уголков рта. Он убрал ягоду и наклонился, слизывая сок с её подбородка, а затем поцеловал её. Поцелуй был глубоким, властным, с вкусом клубники, вина и её собственных слёз. В это время его палец продолжал свои медленные, развратные круги. Она кончила. Тихо, с содроганием, которое прошло от губ до пят. Её вагина сжалась впустую, изливая струйку прозрачной жидкости на холодный мрамор стола. Оргазм был коротким, острым и абсолютно пустым. Он не принёс облегчения. Только углубил голод. Ацилий отстранился, вытирая пальцы о её бедро. Каждый день превратился в кошмар наяву. Джейд приводила её в одну из ниш сада, где лозы были особенно густы. Теперь Джейд почти не говорила. Её глаза светились внутренним золотым отблеском, а движения были плавными, лишёнными суетливости, но полными неотложной, хищной потребности. Она легла на спину, притянув Китану за волосы к своему ложу. — Чисти, — был единственный приказ. Китана опустилась лицом между её бёдер. Запах был густым, животным, смешанным с остатками благовоний и её собственной, особой феромональной вонью, которая теперь почему-то не вызывала отвращения, а лишь заставляла слюну активно наполнять рот. Она провела языком по складкам, и тут же камень в лоне Джейд ожил. Это не была вибрация. Это был низкочастотный гул, который проникал прямо в кости. Он резонировал с татуировкой на спине Китаны, заставляя её чешую светиться изнутри. Каждое движение языка Китаны отзывалось в её собственном теле зеркальной волной удовольствия. Она лизала не для того, чтобы служить. Она лизала, потому что это было единственное, что могло на миг утолить огонь в её собственной промежности. Джейд стонала, её бёдра поднимались, прижимаясь сильнее к лицу подруги. Её рука судорожно впилась в волосы Китаны, направляя, требуя. — Да... вот так... поглоти... всё... Китана теряла счёт времени. Её челюсти ныли, язык онемел, но её тело горело. Возбуждение в её лобке было постоянным, пульсирующим шумом в крови. И тогда, без единого прикосновения к себе, просто от вкуса, от унижения, от резонанса с камнем Джейд и собственной растущей татуировкой, её накрыло. Оргазм был тихим и всеобъемлющим, как удар током. Она затряслась, её губы всё ещё прижаты к Джейд, а из её собственной вагины хлынула новая порция соков, пропитав тонкую ткань повязки на бёдрах. Не было пика, не было спада. Был просто всплеск, после которого жажда вернулась мгновенно, ещё более сильная. Вечером её привели в Зал Цепей. Это было её личное чистилище. Цепи с ошейника крепились к столбам, её руки и ноги растягивали в стороны, оставляя всё её тело открытым, как распятую бабочку. Воздух был прохладным, и от этого её кожа, вся в следах от укусов, синяках и засохших соках, покрылась мурашками. Соски затвердели, болезненно выступая. Ацилий не появлялся. Вместо него пришли слуги — несколько женщин и мужчин, их тела были живыми гобеленами из чёрных лоз, глаза пусты. Они не смотрели ей в лицо. Они смотрели на её тело как на объект, на инструмент. Они работали молча, с чудовищной эффективностью. Их языки, пальцы, иногда губы и даже волосы скользили по её коже. Они лизали её соски, пока те не наливались кровью и боль не переплеталась с невыносимым удовольствием. Они кусали внутреннюю сторону бёдер, оставляя синяки, которые затем ласкали до тех пор, пока боль не превращалась в тупое, сладкое жжение. Двое из них сосредоточились между её ног, их языки работали в унисон над её клитором и вагиной, доводя её до самого края, до той белой, сияющей точки, где мир готов был рухнуть в нирвану блаженства. И тут они останавливались. Все. Разом. Они отстранялись, оставляя её одну, дрожащую, подвешенную в пустоте мучительного, незавершённого экстаза. Вагина пульсировала впустую, клитор горел, как раскалённая игла. Воздух свистел в её лёгких прерывистыми, судорожными вздохами. Она рыдала, но слёз уже не было. Была только агония. Чистая, неразбавленная агония желания, ставшая её единственной реальностью. Татуировки в эти моменты бушевали. Змеи ползли вниз по позвоночнику, охватывая копчик, обвивали её ягодицы и начали спускаться по задней поверхности бёдер. Каждый новый сантиметр узора приносил с собой новую волну жара, новый пласт постоянного, фонового возбуждения, которое делало предыдущие уровни похоти просто лёгким предвкушением. Ночью, в своей клети, она лежала на грубом каменном полу и не находила покоя. Её тело было живым костром. Пальцы, будто принадлежащие другому существу, сами находили путь между сведённых бёдер. Она мастурбировала яростно, отчаянно, пытаясь достичь того края, который у неё так жестоко отнимали. Но оргазмы, которые она могла дать себе сама, были жалкими, пустыми судорогами. Они лишь царапали поверхность её голода, напоминая о той бездонной полноте, которую обещал только Он. Только его прикосновение, его взгляд, его позволение. Она не спала. Она смотрела в тьму, чувствуя, как по её спине и бёдрам ползёт тихое, неумолимое тепло её новых узоров. Они были не проклятием. Они были правдой. Правдой о том, чем она становилась: сосудом для чужого желания, почвой для чужого семени. И в самой глубине своего раздробленного «я», за всеми слоями стыда и ужаса, она начала находить странное, успокаивающее принятие. Борьба требовала сил, которых у неё не осталось. А покой, пусть и покой окончательного падения, обещал конец этой невыносимой агонии. Седьмой день закончился. Почва была вспахана, перекопана, унавожена отчаянием и липким соком бесчисленных почти-оргазмов. Она была готова. Готова принять семя. И в своих немых, ночных рыданиях, она уже начала смутно, по-звериному, желать этого. Утро восьмого дня не пришло. Оно растворилось в непрерывном мареве похоти, в липком полумраке покоев Ацилия. Китана лежала на его ложе, прикованная тонкими, но неумолимыми цепями из темного металла, которые не столько сковывали, сколько подчеркивали её позу полной отдачи. Её руки были отведены за голову, грудь выгнута вперёд, а ноги широко разведены и согнуты в коленях, обнажая всё, что ещё вчера было источником стыда, а теперь стало лишь жаждущей пустотой. Влагалище её было заполнено не просто кристаллом. Это был живой, пульсирующий инструмент, созданный из той же тьмы, что и цепи. Он вибрировал низко и настойчиво, не доводя до кульминации, а растягивая каждую секунду предвкушения в бесконечную пытку. Его ритм синхронизировался с мерцанием татуировок, которые теперь покрывали её спину, ягодицы и бёдра чешуйчатым ковром. От основного узора на лопатках отходили тонкие, извилистые линии, обвивавшие её шею, как второй, более совершенный ошейник — тёплый и живой. Джейд, сидя верхом на её груди, не отрывала рта от её левого соска. Она сосала его с методичной, почти механической жадностью, её зубы покусывали нежную кожу ареолы, язык яростно терся о чувствительную верхушку. Правая рука Джейд сжимала другую грудь, пальцы впивались в плоть, оставляя синяки. Каждый её вздох, каждый стон отдавался горячим дыханием на кожу Китаны. Джейд была уже не наставницей, а таким же инструментом, одержимым единственной потребностью — добывать скудные капли наслаждения из тела подруги, ставшей её алтарём. Китана не видела комнаты. Она видела только вспышки за веками: золотые искры от татуировок, багровые отсветы от камня в лоне Джейд. Её мир сузился до телесных ощущений: жгучего натяжения в сосках, глухой, ненасытной пульсации внизу живота, и этого всепроникающего, сладкого зуда под кожей, где ползли новые узоры. Возбуждение было таким плотным, что затмевало дыхание. Оно было воздухом, которым она задыхалась. Её вагина сочилась непрерывно, тёплая влага стекала по промежности на шелковистую ткань ложа, смешиваясь с соками от вчерашнего «урока». Запах её собственного неутолённого желания, густой и терпкий, заполнял ноздри. И в этот момент, на пике этой немой, бесконечной агонии, что-то внутри оборвалось. Не с треском, а с тихим, влажным звуком, похожим на лопнувшую струну в глубине души. Это была не боль. Это было облегчение. Облегчение от того, что можно перестать держаться. От того, что можно позволить этой волне, этому огню, этой липкой, постыдной правде тела смыть последние осколки того, кем она была. Слёзы хлынули из её глаз безо всякого звука. Они текли горячими ручьями по вискам, смешиваясь с потом на шее, солоноватые капли попали в уголки губ. — Пожалуйста... — выдохнула она, и её голос был хриплым, разбитым, лишённым всякой интонации, кроме мольбы. — Возьми меня, господин. Джейд замерла, оторвавшись от её груди. Слюна тонкой нитью повисла между её ртом и распухшим, багровым соском Китаны. В глазах Джейд мелькнуло что-то — не удивление, а скорее узнавание. Она видела этот момент. Она прошла через него. Из тени у изголовья кровати вышел Ацилий. Он не появлялся — он просто стал видимым, как будто был частью этой комнаты всегда. Его золотые глаза в полумраке светились собственным холодным светом. На его лице играла не улыбка торжества, а выражение глубокого, безмолвного удовлетворения художника, видящего, как последний мазок ложится на холст. Он медленно приблизился. Его палец, прохладный и твёрдый, провёл по мокрой щеке Китаны, собрал слезу, а затем поднёс к её губам. Она инстинктивно облизла его палец, вкус соли и кожи смешался со вкусом её собственного отчаяния. — Проси громче, моя змея, — прошептал он. Его голос был тише шелеста шёлка, но каждое слово вонзалось в самое ядро её существа. Его рука скользнула вниз, между её дрожащих бёдер. Большой палец упирается в клитор, уже набухший до предела, и проводит по нему один раз, медленно, размазывая обильную влагу. Электрический разряд, яростный и всесокрушающий, пронзил её. Она выгнулась так, что цепи натянулись до предела, издав тонкий звон. — Возьми меня! — крик вырвался из её пересохшего горла, хриплый, раздирающий. — Трахни меня, как шлюху! Я сдаюсь! Я твоя! Последние слова прозвучали не как поражение, а как клятва. Как посвящение. Ацилий не заставил себя ждать. Одним плавным, мощным движением он оказался над ней. Его член, твёрдый, идеальной формы, с лёгким пульсирующим свечением под кожей, коснулся её бедра, оставив влажный след. Он направил его к её входу, уже растянутому и мокрому от дней мучений, и вошёл. Не медленно. Не осторожно. Одним глубоким, всепоглощающим толчком, который вытеснил из её лёгких весь воздух. Китана закричала. Это был не крик боли, хотя боль была — острая, разрывающая, от непривычной полноты. Это был крик освобождения. Криоконца пытке ожидания. Его плоть растягивала её, заполняла каждую складку, каждую пустоту, которая днями ныла и зияла. Он вошёл до самого основания, и она почувствовала, как её внутренности сжимаются вокруг него с животной, первобытной жадностью. Её ноги, освобождённые по незримой команде, сами обвились вокруг его поясницы, пятки впились в его спину. Её бёдра начали двигаться навстречу его толчкам ещё до того, как он начал двигаться — инстинктивно, отчаянно, без тени стыда. Ацилий взял власть. Его движения были не просто быстрыми или сильными. Они были неумолимыми, как прибой, разрушающий скалу. Каждый толчок вгонял её глубже в матрас, каждый отход оставлял мучительную пустоту, которую тут же заполнял следующий удар. Его руки сжали её грудь, пальцы впились в соски, вытягивая их, скручивая. Боль смешивалась с проникающим удовольствием, и она уже не могла их разделить. Она была одним сплошным нервом, натянутым от сосков до самой глубины влагалища, и он играл на ней, как на инструменте. Татуировки на её теле вспыхнули. Не просто пульсирующим светом — они загорелись ровным, золотым пламенем, которое не жгло кожу, а прожигало сознание. Змеиные узоры на шее сжались, как вторые руки, обнимающие её горло в экстазе. Те, что на бёдрах, задвигались, чешуйки будто приподнимались, усиливая каждое ощущение при трении о простыни и его кожу. Оргазм настиг её быстро, сокрушительно. Он вырвался из неё не волной, а взрывом. Её тело вздрогнуло, изогнулось в неестественной дуге, из влагалища хлынули соки, обильно смачивая и его, и её, и ткань под ними. Она кричала, но звук терялся в хрипе и прерывистом дыхании. Ацилий не остановился. Он даже не замедлился. Он вытащил из неё, перевернул её на живот грубым движением, шлёпнув по уже горящей от татуировок ягодице. Звонкий шлепок отозвался в ней новой судорогой наслаждения. Он приподнял её бёдра, заставив встать на четвереньки, и снова вошёл сзади, теперь под другим, более глубоким углом. — Да... сильнее! — выла она, её голос сорванный, похотливый. Она сама двигала бёдрами навстречу, её спина прогибалась, подставляя его ударам. В этом положении она чувствовала его ещё полнее, ещё неумолимее. Каждый толчок будто достигал самого её сердца. Цепи на запястьях звенели в такт. Он владел ею. И она позволяла. Более того — она требовала. Её гордость, её воля, её «я» не были сломлены. Они были переплавлены. Перекованы в нечто новое: в гордость от того, что она может принять этого бога. В волю полностью отдаться. В «я», которое было теперь неразрывно связано с Ним. Когда он снова вышел из неё, она, повинуясь инстинкту, которого не существовало час назад, тут же повернулась и приникла к его паху. Её язык лизнул его мошонку, затем основание члена, покрытого смесью её соков и его влаги. Вкус был солоноватым, терпким, абсолютно своим. Без тени отвращения, с жадностью голодного зверя, она взяла его в рот, обхватив губами, и начала сосать, её язык работал вдоль ствола, пытаясь поглотить каждую каплю. Он положил руку на её затылок, не надавливая, просто утверждая своё присутствие. Она сосала с самоотверженностью, с полной отдачей, чувствуя, как его член снова наливается силой у неё во рту. Её собственная вагина судорожно сжималась впустую, из неё капало на пол. Когда он кончил, изливая тёплую, густую жидкость ей в горло, она не отпрянула. Она проглотила, каждую каплю, её горло работало судорожно. Затем она облизала его член, подчищая, её глаза, полные слёз и пустоты, смотрели на него снизу вверх. — Спасибо, господин, — прошептала она, её голос был хриплым от напряжения и спермы. — Я твоя навсегда. В этот момент татуировки на её ногах, медленно ползущие всё это время, завершили свой путь. Чешуйчатые линии спустились по бёдрам, обогнули колени и тонкими, изящными усиками дотянулись до самых лодыжек, замкнув узор. Вся её кожа, от шеи до щиколоток сзади и по бокам, была теперь покрыта живым, дышащим кружевом из тёмного золота. Оно пульсировало в такт её бешено колотящемуся сердцу — вечный, прекрасный шрам, знак собственности и преображения.

***

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь витражные окна, уже не казался ей враждебным. Он ласкал её кожу, играл на чешуйках татуировок, превращая их в драгоценную броню. Китана стояла перед огромным зеркалом в своих новых покоях — уже не клети, а комнате, достойной жрицы. Наряд, ожидавший её, был откровением. Не одежда — заявление. Короткий, жёсткий корсет из чёрной кожи, туго шнурованный сзади, подчёркивал линию талии и заставлял грудь выпирать вперёд, а соски, всё ещё чувствительные и тёмные, отчётливо проступали сквозь тонкую, почти прозрачную вставку из кружева. Боковые части корсета отсутствовали вовсе, открывая бока и часть живота, где уже проглядывали новые, тонкие узоры. От ошейника, теперь не металлического, а словно живого, сплетённого из тех же тёмных лоз, что и её татуировки, свисали тонкие, изящные цепи. Они спускались по груди, звенели при движении, заканчиваясь у пояса, где соединялись с поясом-стропой из кожи. Нижняя часть — это были не штаны и не юбка, а два узких лоскута той же кожи, прикрывающие лишь самую малость с внешней стороны бёдер, но оставляющие полностью открытыми и лобок с его свежей, густой порослью, и внутреннюю поверхность бёдер, и ягодицы с их чешуйчатым украшением. Она надела это без тени стыда. Каждое прикосновение к коже, каждый щелчок застёжки возбуждали её. Это было её новой униформой. Доспехами. Она смотрела на своё отражение и видела не осквернённую жертву, а могущественное, сексуальное существо. Силу ей давало не сопротивление, а принятие. Гордость — не независимость, а принадлежность Ему. Её походка изменилась. Она вышла в коридор, и её движения были томными, плавными, каждое покачивание бедёр было продуманным и соблазнительным. Цепи мелко позванивали. Она чувствовала на себе взгляды слуг — тех самых, чьи языки и руки терзали её ночами. Раньше их взгляды жгли стыдом. Теперь они зажигали внутри тёплую, сладкую волну возбуждения. Она ловила их глаза и улыбалась — медленно, уверенно, позволяя им видеть, как её зрачки расширяются от ответного желания. Она была их госпожой и их же целью. И это было... правильно. В одном из арочных проходов она встретила Джейд. Та стояла, прислонившись к стене, в своём старом, уже поношенном развратном наряде. Её глаза, обычно пустые в моменты покоя, теперь с жадностью впились в Китану. В них промелькнула буря — зависть, голод, остатки той раздробленной дружбы, и над всем этим — животное, беспрекословное признание превосходства. Джейд смотрела на корсет, на цепи, на открытую кожу, на уверенную, царственную позу подруги. Она видела законченность. Ту законченность, которую сама утратила, растворившись в оргиях без остатка. Китана остановилась перед ней, позволив тому самому, густому запаху её собственной возбуждённой плоти, смешанному с дорогими маслами, ударить Джейд в лицо. — Ты... — начала Джейд, и её голос дрогнул. — Ты... изменилась. Это было не просто признание. Это было крушение последней дамбы. Джейд упала на колени. Не постепенно, а рухнула, как подкошенная. Её руки протянулись, схватили стопы Китаны. Она прижалась губами к её лодыжке, прямо над свежим узором змеи, и замерла, дыша прерывисто. — Я тоже хочу... быть такой, — выдохнула она в кожу Китаны, её слова были горячими и влажными. — Научи... меня. Прикажи. Китана смотрела на неё сверху. Не было жалости. Было понимание. И власть. Она медленно провела пальцем по цепи на своей груди, позволив ей звонко упасть. — Покажи, на что ты способна, — произнесла Китана, и её голос звучал низко и властно, с отзвуком того самого, бархатного тембра, что принадлежал Ацилию. — Отблагодари свою госпожу. Джейд взглянула на неё снизу вверх, и в её глазах не осталось ничего, кроме обожания и похоти. Она рванулась вперёд, руками раздвинула и без того открытые лоскуты кожи на бёдрах Китаны, и приникла лицом к её лобку. Её язык, опытный и жадный, нырнул внутрь, вылизывая ещё не остывшие следы утреннего секса, смешанные с её собственными, свежими соками. Китана прислонилась к стене, запрокинула голову и закрыла глаза. Она не стонала. Она позволяла это делать. Её рука опустилась на голову Джейд, пальцы вплелись в её волосы, не направляя, а просто утверждая владение. Она чувствовала, как татуировки на её бёдрах загораются теплее, питаясь этой новой, извращённой преданностью. Джейд кончила первой, просто от вкуса, от унижения, от полной отдачи. Её тело затряслось, она издала глухой, сдавленный звук прямо в лоно Китаны. Но она не остановилась. Она продолжала, уже в истерическом, животном трансе, её разум, тот жалкий огонёк, что теплился вне оргий, наконец угас, оставив только совершенную, верную шлюху, нашедшую своё место у ног своей госпожи. Китана смотрела в потолок, чувствуя, как по её телу разливается спокойная, всеобъемлющая сила. Она была сломлена. И в этом крушении она обрела новую, тёмную, незыблемую цельность. Путь жрицы начался. И первой её истинной адепткой стала та, кто когда-то пыталась её научить. Ирония была так же сладка, как вкус собственной власти на её языке.

***

Воздух в тронном зале был иным. Не просто густым от похоти, а насыщенным властью. Он вибрировал низкой, едва слышной нотой, исходящей от самого камня дворца, от чёрных лоз, оплетавших колонны, и от фигуры на троне. Ацилий восседал не как отдыхающий повелитель, а как судья, наблюдающий за окончательным слиянием своей воли с реальностью. Свет, падающий из окон, не смел касаться его напрямую, изгибаясь вокруг, оставляя его в кольце багровой тени. У подножия трона, на ступени, покрытой шкурой зверя, стояла на коленях Диана. Лозы, покрывавшие всё её тело не просто сияли — они пульсировали золотым светом, будто по ним текла раскалённая лава вместо крови. Её поза была одновременно покорной и вызывающей: спина прямая, грудь подана вперёд, а руки с тонкими, изящными пальцами неторопливо водили по густому, чёрному лесу своего лобка. Они спадали тяжёлыми, блестящими микро-косами, пропитанными смесью её собственного пота, возбуждения и остатков семени. От неё исходил густой, сложный аромат — мускус похоти, сладость дорогих масел и под ним — тёплый, животный, первобытный запах самки в вечной течке. Дверь в зал распахнулась без звука. Вошли Китана и Джейд. Китана шла первой, её новая, вызывающая походка была полна осознанной силы. Змеиные татуировки на её теле, от шеи до лодыжек, мерцали в такт её шагам, будто живая броня. Джейд шла следом, её взгляд был прикован к спине Китаны с обожанием рабыни, нашедшей своё божество. Она была обнажена, её собственные лозы светились тусклее, подчиняясь более яркому узору её госпожи. — Мои верные слуги, — голос Ацилия заполнил зал, ласковый и властный. — Поздоровайтесь с вашей сестрой. С моей Жрицей. С Дианой. Китана остановилась перед Дианой. Их взгляды встретились. В глазах бывшей амазонки не было ни вызова, ни презения. Было холодное, всепонимающее знание. Диана медленно, с немой грацией, наклонилась и провела языком по цепи на груди Китаны, от ошейника до пояса. Жест был ритуальным, признающим. Ацилий сошёл с трона. Его движение было подобно скольжению тени. Он лёг на спину на широкое ложе у подножия трона, и это было сигналом. Оргия, начавшаяся затем, не была хаотичным нагромождением тел. Это был отлаженный, жестокий и прекрасный ритуал. Китана, без малейшего колебания, оседлала Ацилия, приняв его внутрь себя с глубоким, удовлетворённым стоном. Её движения были не яростными, а ритмичными, почти медитативными, каждое опускание бёдер — актом поклонения. Змеиные узоры на её теле вспыхивали ярче с каждым толчком, будто черпая силу из самого источника. Диана, тем временем, двинулась к Джейд. Её взгляд был сосредоточенным, голодным. Она толкнула Джейд на колени, а затем опустилась сама, усевшись ей на лицо. Не просто прижалась — она утопила свой густо опушённый, мокрый от возбуждения лобок в его чертах. — Лижи, — был её единственный, хриплый приказ. — Лижи меня там... через волосы. Джейд, чей разум уже был чистым листом, готовым к любым приказам, повиновалась с восторгом. Её язык, сильный и цепкий, нырнул в густые, пропитанные феромонами заросли. Она не просто лизала — она исследовала, выискивая чувствительный клитор сквозь волосы, её нос был прижат к коже, вдыхая тот одуряющий, грязный мускус, который сводил её с ума. Диана закинула голову, её руки сами потянулись к груди Китаны, лаская её через корсет, пальцы Дианы нашли золотые кольца в своих собственных сосках и дёрнули за них, смешивая боль с наслаждением. — Да! Дальше! Глубже! — кричала Диана, её бёдра двигались, растирая волосы и плоть о лицо Джейд. Она кончила с громким, низким рыком, и струйка её соков, густая и ароматная, просочилась сквозь волосы, заливая подбородок и губы Джейд. Та, захлёбываясь, продолжала лизать, целуя теперь сам лобок, впитывая вкус и запах полного падения богини. Китана, наблюдая за этим, наклонилась и поймала губы Дианы в поцелуй. Это был не нежный почалуй, а столкновение — слюнявое, жадное, полное вкусов друг друга: спермы, мёда, женских соков и горьковатой меди крови от потрескавшихся губ. Их языки сплелись в борьбе за доминирование. Часы слились в один непрерывный поток ощущений. Диана, обнаружив новую, извращённую мощь в своём теле, использовала свой волосатый лобок как орудие пытки и наслаждения. Она прижималась им к лицу Китаны, заставляя её лизать сквозь густую поросль, душила её этим запахом, пока та, захлёбываясь, кончала просто от удушья и вони. Ацилий, трахая Диану сзади, его руки впивались в её ягодицы, размазывая сперму и пот по её коже, смешивая их с её собственными волосами на лобке, создавая липкую, блестящую патину разврата. Вселенский, синхронный оргазм, накрывший их, был немым. Тела просто затряслись в унисон, изливая последние соки, прежде чем рухнуть в изнеможении, грудь к груди, кожа к коже, все различия стёртые в единой, липкой массе. Идиллия была разорвана не звуком, а вспышкой. Дверь в тронный зал не открылась — она испарилась в облаке щепок и плазмы. В проёме, окутанный дымом, стоял Лю Кан. Его доспехи были исцарапаны, лицо искажено не усталостью, а чистой, праведной яростью. Кулаки его пылали священным огнём, готовым очистить скверну. — АЦИЛИЙ! — его рёв сотряс воздух, разгоняя дурманящие запахи. — Твой путь разврата кончен! Ты не покоришь этот мир! В наступившей тишине его голос прозвучал жалко и чужеродно. Ацилий даже не поднялся с ложа. Он лишь повернул голову, и в его золотых глазах вспыхнула скука, смешанная с презрением. Диана и Китана поднялись как одна. Не как защитницы, а как хищницы, чей покой нарушили. В их глазах не было страха — лишь раздражение и пробуждающийся, садистский интерес. Магия Ацилия, уже вплетённая в самую их суть, отозвалась на угрозу всплеском силы. — Не трогай нашего господина, жалкий урод, — прошипела Диана, её голос был низким, как рычание. Лозы на её теле засветились яростным золотом. Ацилий поднял руку. Он не произносил громких заклинаний. Он просто прошептал, и его голос прозвучал как эхо Затанны, но исковерканное, извращённое. Из теней у ног Лю Кана выросли лозы — полупрозрачные, пульсирующие отростки плоти и тьмы. Они обвили его ноги, бёдра, и один, самый толстый, сжал его пах через штаны, не разрывая ткань, но оказывая невыносимое, стимулирующее давление прямо на член. Лю Кан ахнул. Его яростная стойка пошатнулась. По его лицу прошла волна шока, замешательства и — о, предательски — внезапного, дикого возбуждения. Его собственное тело обращалось против него. — Нет! Что... что ты делаешь?! — вырвалось у него, но голос уже дрожал. Диана метнула Лассо Истины. Но это было не то лассо, что заставляло говорить правду. Это было орудие порабощения, пропитанное её новой сущностью. Оно обвило шею Лю Кана не для удушения, а для притягивания. С силой, против которой не мог устоять даже чемпион, она притянула его окровавленное лицо к своему лобку. — Вдохни! — закричала она, вжимая его нос и рот в густые, мокрые от недавней оргии волосы. — Вдохни мой запах, воин! Запах ударил в него, как физическая сила. Мускус, соки, сперма, пот — концентрированная эссенция разврата. Он захлебнулся, его тело вздрогнуло в попытке отстраниться, но лассо и тентакли держали его. Его член, против воли, напрягся до боли в тесных штанах. В этот момент Китана, чьи змеиные татуировки вспыхнули багровым светом, усиливая её скорость и силу, нанесла удар. Не кулаком — своим боевым веером, лезвия которого теперь отливали тем же золотом, что и её узоры. Удар пришёлся по руке, сжимающей пламенный кулак. Лезвия прочертили глубокие раны, и священный огонь погас, смешавшись с тёмной энергией. — Сдайся, — холодно произнесла Китана, её глаза сияли той же пустотой, что и у Ацилия. — Сдайся, как сдалась я. В этом — единственная сила. Лю Кан боролся. Он боролся с лозами, с лассо, с запахом, сводившим с ума. Он пытался сосредоточиться на мантрах, на дисциплине. Но его тело уже предало его. Волны запретного удовольствия от стимуляции, одуряющий аромат женской похоти, проникающий в мозг, и шок от того, что его атакует та, кого он пришёл спасти... Всё это сложилось в непереносимый коктейль. С подавленным, стыдным стоном, который был далёк от крика воина, Лю Кан кончил. Судорожная дрожь пробежала по его телу, тёплая влага пропитала штаны. В этот миг его воля, его связь с миром — всё переломилось. Он обмяк, побеждённый не силой, а разложением. Ацилий наконец поднялся. Он подошёл к поверженному чемпиону, его тень поглотила его. Он не нанёс финальный удар. Он просто протянул руку и коснулся его лба. Из глаз, рта, из самой души Лю Кана потянулись тонкие, золотые нити энергии — его жизненная сила, его мастерство, его непокорный дух. Ацилий вобрал их в себя, и на миг его собственная аура вспыхнула ослепительно, затмив даже свет в зале. От Лю Кана осталась лишь оболочка — пустая, бледная, с пустым взглядом, устремлённым в потолок. Ацилий повернулся от трупа. Его взгляд упал на два предмета, что материализовались в воздухе рядом с ним, призванные гибелью хранителя времени. *Песочные Часы Кроники*, переворачивающиеся в вечной, тихой грусти. И *Корона*, холодная, из серебра и льда, сплетённая из парадоксов. — Время и Судьба, — произнёс Ацилий, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на истинный интерес. Он взял артефакты. В его руках они задрожали, пытаясь сопротивляться, но тьма, текущая в его жилах, была старше их. Он сжал их, и они не разбились — они переплавились. Песок из часов влился в кристаллы короны, а металл короны потекла, как жидкая ртуть. Он повернулся к Китане, которая стояла, тяжело дыша. — Ты моя верная жрица. Моя слуга, пролившая первую кровь в моём новом царстве. Ты заслужила больше, чем просто мою благосклонность. Он поднял руку с переплавленной массой артефактов. Магия, тёмная и невыразимо древняя, заструилась из его пальцев. Корона изменила форму. Она не стала диадемой. Она сжалась, сгустилась, превратившись в два стержня из чистейшего золота, увенчанных крупными, огненно-красными рубинами, в которых пульсировал песок времени. — Это будет твоей новой печатью, — сказал Ацилий, и его голос не предлагал выбора. Он подошёл вплотную. Его пальцы, холодные как пространство между звёзд, коснулись её правого соска, выступающего через кружево корсета. Китана замерла, предвкушая боль, зная, что не сможет и не захочет отказаться. Без предупреждения, без инструментов, кроме его собственной воли, он протолкнул первый черный шип сквозь её плоть. Боль была абсолютной. Белой, ослепляющей, разрывающей. Она вскрикнула, её тело напряглось до предела. Но в самый пик агонии, татуировки-змеи на её груди и спине вспыхнули, перенаправляя боль, трансмутируя её. Она не стала меньше — она стала иной. Стала частью экстаза. Из проколотого соска брызнула не только кровь, но и капля густой, молочно-прозрачной жидкости — молозиво её извращённого, магически изменённого тела. Ацилий повторил процедуру со вторым соском. Китана кричала, слёзы лились из её глаз, но её бёдра непроизвольно дёргались, её вагина судорожно сжалась в пустом оргазме от этой чудовищной смеси боли и проникновения. Пирсинги не просто остались в ранах. Они прижились. Золотые стержни словно пустили корни, соединившись с её нервной системой, с магическими каналами, открытыми татуировками. Рубины загорелись изнутри, и Китана почувствовала это — прилив силы, ошеломляющий и ужасающий. Она увидела миры, как песчинки в часах. Увидела нити судеб, которые можно обрезать или сплести заново. Услышала тиканье вселенского метронома, который теперь могла остановить по своей прихоти. Бессмертие, не как дар, а как проклятие — вечность служения, вечность похоти, вечность власти. — Теперь ты Моя Жрица, — прошептал Ацилий, целуя её в лоб, в губы, сочащиеся кровью. — Моя Вечная Жрица. И этот мир, и все миры, что будут — твои песчинки. Китана, захлёбываясь новыми ощущениями, упала перед ним на колени не от слабости, а от переполнявшего её благоговения. Она обняла его ноги, прижимаясь окровавленным лицом к его бедрам. — Спасибо, Господин, — её голос дрожал от мощи, которая теперь бушевала в ней, неразрывно сплетённой с желанием. — Я буду служить. Вечно.