Часть 3

      Вечер наступил быстро, накрыв монастырский двор прохладой. Воздух свежел с каждой минутой, но это не мешало ужину быть на улице. Длинный стол ломился от простой, но сытной еды. Стоял оглушительный гул голосов. Смех Денвера перекрывал спокойный бас Хельсинки. Из старого портативного динамика лилась тихая, меланхоличная музыка.       Пространство освещали несколько фонарей, расставленных по углам. Особенно мрачным и глубоким казался мрак у тяжёлой входной двери в монастырь.       За столом сидели все, кроме Праги. Та находилась в нагретой келье, прижимая к себе теплый лобик Анхелы. Прага не сводила с неё взгляд, гладя влажные от пота волосики.       Живот предательски урчал, а с улицы доносился манящий аромат еды. И Прага решила сходить за тёплым чаем и едой. Бережно, одним движением, подхватила ребёнка повыше и вышла в коридор.       И тут же почти столкнулась с Токио. Та шла, заложив руки в карманы, её взгляд был пустым и устремлённым куда-то вглубь себя.       — Эй! — откликнулась Токио, увидев Прагу. Её голос прозвучал сипло. — Ты не пойдёшь?       — Анхела себя плохо чувствует, — обеспокоенно ответила Прага, поправляя ребёнка на руке.       Токио сделала пару шагов к ним. В её глазах что-то дрогнуло — не только сочувствие, но и острое, знакомое желание отвлечься, занять себя чем-то, кроме собственных мыслей.       — Давай я с ней посижу, — Токио выставила руки вперёд, поманила пальцами и впервые за вечер искренне улыбнулась.       — Пойдёшь с тётей Токио? — Прага чуть склонила голову к дочери.       Анхела, уставшая и капризная, на секунду задумалась, затем медленно наклонила корпус, и Токио плавно, почти с профессиональной нежностью, перехватила её, устроив на своём бедре.       — Иди, — тихо сказала Токио, уже глядя на ребёнка. — Всё будет хорошо. Правда, малышка? А мама пока отдохнет.       Токио развернулась и ушла обратно в комнату, оставив Прагу одну в коридоре. Та постояла секунду, прислушиваясь к доносившемуся с улицы смеху, и глубоко вздохнула.       Выйдя на улицу, Прага не стала привлекать к себе внимания. Её движения были тихими и плавными.       Глаза быстро пробежали по столу, и она заметила свободное место рядом с Берлином, словно оно ждало только её. Не сказав ни слова, она мягко опустилась на скамью. Берлин слегка отодвинулся, уступая больше пространства, и его взгляд, короткий и внимательный, пронёсся по ней, когда она заняла место.       В это время Палермо, сидевший по другую сторону стола, что-то громко вещал, размахивая вилкой с нанизанной на неё оливкой. Он делал вид, будто не заметил появления Праги, но его голос стал нарочито громким и театральным, будто он выступал на сцене, а не за ужином.       — …я говорю, кубики должны быть идеально ровные! В этом вся эстетика блюда! — провозгласил он.       Прага заметила, как Берлин, сидящий рядом, слегка усмехнулся, поднеся к губам бокал с вином.       — Я на кухне двадцать лет, — Богота отложил нож, и его обычно невозмутимое лицо выражало лёгкую, но искреннюю обиду. — Не учи меня резать овощи.       — Я не учу, я формирую вкус! — парировал Палермо, откидываясь на спинку стула. — Вы просто ещё не доросли до такого уровня… педантичности!       — Он серьёзно? — Найроби, сидевшая рядом с ним, вскинула бровь, её губы растянулись в широкой усмешке. — Ты сейчас с полной серьёзностью говоришь об эстетике… нарезанной морковки?       — Великие вещи, Найроби, всегда начинаются с мелочей, — в разговор вступил Берлин.— Кто умеет ценить мелочи, тот уже на полшага впереди остальных.       — Вот! Именно! — воскликнул Палермо, с триумфом хлопнув ладонью по столу так, что задребезжала посуда. — Всё дело в деталях! Если твой разум не способен охватить, как мелочи создают грандиозный масштаб, ты не создашь ничего великого! Ни блюда, ни плана!       Прага инстинктивно бросила быстрый взгляд на Серхио, и тот едва заметно поднял брови. Уловив невербальный сигнал от него, Прага перевела взгляд на Берлина ровно в тот момент, когда Палермо, сияя фанатичным восторгом, заложил руки за голову — довольный своей собственной тирадой.       Берлин смотрел на него с лёгкой, почти невесомой улыбкой. Тонкий, едва уловимый блеск, вспыхнувший где-то глубоко у него в глазах. Это была не улыбка радости, а скорее отражение старой, глубокой одержимости, которую она видела в нём раньше. И Прага только чуть выпрямила спину, почти не двигаясь.       — Ну… — вмешался Хельсинки, не поднимая глаз от своего стейка, — Иногда и маленькие вещи бывают важные.       — Великим событиям — великий размах! — с пафосом заключил Палермо, разводя руками, будто заключая сделку с невидимым партнёром.       Денвер, до этого жевавший с открытым ртом и с интересом наблюдавший за спором, вдруг фыркнул.       — Ну... не всегда, — сказал он, обводя взглядом собравшихся. — Вот наша свадьба с Моникой — одно из самых важных событий в моей жизни, а прошла тихо.       — И что, ты не устроил фееричную вечеринку с салютами и танцами до утра? — Найроби наклонилась чуть ближе над столом, прищурившись с игривой, но доброй насмешкой.       — Нет, — рассмеялся Денвер, и его смех был громким и заразительным. — Только мы вдвоём и пара старых индийских браминов, которые целый час что-то пели и читали над нами. Дождь лил как из ведра! Но знаете что? Это было по-настоящему круто! И я запомнил каждый момент!       — Согласна, — тихо и сдержанно кивнула Моника, её рука легла на руку мужа, а взгляд, полный нежности, встретился с его сияющими глазами. — Иногда самое важное — это не размах, а простота и смысл.              На столе на несколько секунд воцарилась тёплая, комфортная тишина. В этом простом признании Денвера и Моники было больше истины, чем во всех манифестах о величии.       — А вот у них, — Найроби откинула локоть на спинку стула, держа в руках вилку и направляя её в сторону Берлина и Праги, — я уверена, их свадьба прошла с размахом: оркестры, фейерверки, шампанское рекой и танцы до утра. Такой пафос, что потом все еще долго обсуждали. Точно вам говорю.       Прага на мгновение застыла, ловя себя на том, что дыхание стало чуть прерывистым. Кусок хлеба едва коснулся губ, а пальцы непроизвольно сжали корочку, и та тихо потрескалась. Она медленно положила руку на стол, не в силах сделать вид, что ест. Тут же опустила глаза, смотря сквозь ресницы на Берлина.       — Ну-у... Только не говорите, что она прошла так же тихо как у этих двоих, — Найроби закинула в рот оливку, смакуя свой вопрос. — Не-а. Чтобы Берлин и спокойно... не поверю. Ты бы устроил из этого спектакль века, я уверена!       Берлин повёл бокалом, будто оценивая аромат вина, но взгляд его ни на секунду не задерживался на бокале. Он смотрел прямо перед собой, как если бы знал, что любое неверное движение выдаст слишком много.       Прага мельком опустила взгляд. Губы чуть прижались друг к другу, словно пытаясь сдержать нахлынувшее напряжение. Внутри неё заглохла надежда на то, чтобы это осталось просто шуткой.       Её рука лежала на столе, и пальцы непроизвольно сомкнулись, и большой палец резко, почти судорожно, провёл по безымянному — по тому самому месту, где должно было бы быть кольцо. Губы её чуть дрогнули, сдерживая что-то острое и горькое.       Стокгольм, наблюдая за этим, тихо сжала свою салфетку. Её собственное обручальное кольцо вдруг показалось ей невыносимо тяжёлым.       Найроби, следившая за реакцией Праги, замерла с приподнятой бровью. Её взгляд прилип к этому красноречивому жесту, и улыбка медленно сползла с её лица. Ровно в этот миг Найроби закусила язык, понимая, что ляпнула не то.       Денвер громко выдохнул через рот, отодвигая свою тарелку. Даже Хельсинки перестал жевать, но казалось, просто от того, что все резко замолчали. На их тихое и напряженное молчание теперь отреагировали все.       Палермо, почувствовал напряжение между Прагой и Берлином как собака чувствует дичь. В его глазах мелькнул холодный азарт.       — Берлин мастер устраивать шикарные свадьбы! — Палермо отложил вилку театрально, но без лишней клоунады, с той самой интеллигентной наглостью. — Вы даже не представляете, каким перфекционистом он был на своих церемониях.       Он сделал паузу. Именно ту, которая выглядит как случайная, но просчитана до миллиметра. Его взгляд лениво скользнул к Праге, будто он только сейчас заметил её присутствие.       Прага едва разжала губы. Палермо мгновенно это заметил. Удовольствие мелькнуло в глазах, но он продолжал прежним дружелюбным тоном — тем, из-за которого его подколы было невозможно назвать подлостью.       — Пять предыдущих — это был сплошной фейерверк, — вздохнул он, запрокинув голову, будто вспоминал величайшие спектакли своей жизни.       Берлин слегка повернул к нему голову.       — Удивительно, как крепко твоя память держится за мои ошибки, — произнёс он тихо, с теплотой настолько тонкой, что её легко можно было принять за ледяную.       — О, нет! Ну что ты, я не об этом. Я как раз хотел сказать, что с Прагой у тебя, наверняка, было лучше всех предыдущих. Я даже жалею, что пропустил это торжество. Сердца, судьбы, вечная любовь… — он изящно повёл руками. — Жаль, мне не прислали приглашение.       — Палермо, — мягко, но весомо произнес Серхио, но тот, будто не расслышав, уже открывал рот, чтобы продолжить.       Прага напряглась почти незаметно: еле заметно выдохнула носом и прикусила внутреннюю сторону щеки. Управляемо, но не идеально. Берлин тоже слегка отодвинулся от стола.       — Что? — совершенно невинно спросил Палермо, глядя на Найроби, которая мотала головой, как будто пыталась его физически остановить. Он снова посмотрел на Прагу и Берлина, увидел, как напряглись их плечи, как Прага слегка отвела взгляд… — Оооо… — выдохнул он тихо, будто только сейчас догадался, — Так вы не...       Палермо едва заметно улыбнулся — не из удовольствия, а скорее из-за внутренней иронии.       — Ладно-ладно. Я просто думал, что вы обручены. Логично же.        Он откатился на спинку стула, вытянув на лице идеально срежиссированную гримасу сожаления и укора самому себе, но его взгляд на Прагу был острым и оценивающим.       — Берлин обычно не раздумывает, — протянул он задумчиво. — Пять раз — и каждый стремительнее предыдущего. А здесь...       — Палермо! — резко, почти прошипела Найроби, пиная его ногой под столом так сильно, что он дёрнулся. Но тот не изменил выражения лица.       Большой палец Праги снова невольно на секунду коснулся оголённого безымянного пальца. Берлин, сидевший рядом, заметил этот жест. Его взгляд на мгновение задержался на её руке, а затем медленно поднялся на её лицо.       Прага резко выпрямила спину и откинула волосы назад. Казалось, с каждым сантиметром выпрямленной спины она становилась выше и неуязвимее.       — Настоящая любовь, — произнесла она тихо, но так чётко. — Это не обмен кольцами. Это обмен душами. И, кажется, наши души нашли друг друга без всяких ритуалов.       Берлин задержал взгляд на ней чуть дольше, чем обычно. Рука под столом чуть дрогнула. Он слышал не только слова, но и ту тихую дрожь в её голосе, которую никто другой не уловил.       — Это правда. Слова и кольца — всего лишь форма, — его улыбка была мягкой, почти нежной, но глаза на мгновение потемнели, словно в них проскользнуло что-то не сказанное вслух. — Главное — то, что между нами, невидимое и вечное. В этом наше настоящее и единственное доказательство.       С каждым его словом Прага была полностью согласна — с этими чувствами, с возвышенной мыслью, с глубиной его признания. Но глубоко внутри Прага почувствовала, как едва заметный уголок сердца снова тихо затрепетал — то самое место, где хранятся мечты той самой девочки, которая втайне мечтала и ждала предложения, несмотря на все обстоятельства.       Она тщательно скрывала эту часть себя. Её пальцы сжались чуть сильнее, а глаза на мгновение заблестели — не от слёз, а от хрупкой надежды, которую она боялась признать даже себе, и уж тем более, не показать уязвимости окружающим.       И тут, словно сама судьба сжалилась над Прагой, в дверном проёме монастыря возникла Токио. Она была похожа на растерянного ангела-хранителя, на руках у которого билась в истерике маленькая, разгорячённая Анхела.       — Она начала капризничать, — Токио чуть взволновалась, укачивая малышку, — ничего не помогает, просто плачет и просит маму.       — Ну, конечно, — Прага быстро встала и подхватила дочь, прижимая к себе, и губы её автоматически прикоснулись ко лбу ребенка. Кожа была горячей и влажной. — Всё, моя хорошая, мама рядом.       Она ловко устроила Анхелу на бедре, придерживая её обеими руками. Девочка тут же бессильно обвилась вокруг неё, уткнувшись мокрым лицом в шею. И, не глядя больше ни на кого, Прага развернулась и ушла в дом.       Палермо с лёгкой ухмылкой проводил её взглядом, но, пока еще Берлин не посмотрел на него, тут же вернул на лицо маску искреннего раскаяния.       — Я не знал, честное слово, — сказал он, смотря на Берлина с притворной жалостью. — Мне жаль. Надеюсь, это не задело её. Главное же чувства, она все верно сказала.       Воздух за столом сгустился. Даже Хельсинки перестал жевать, чувствуя, как неловкость обволакивает всех плотным одеялом.       — Что у вас опять произошло? — Токио посмотрела на них с недоумением, брови поползли вверх. На каждом была застывшая гримаса.       — Пойду помогу Праге, — Берлин встал из-за стола. Его движение было резким, почти механическим, будто он выполнял заранее запрограммированное действие, и направился в здание.       Токио снова оглядела всех, её брови поползли вверх от недоумения.       — Так что случилось? Я снова всё пропустила?       — Этот придурок не умеет вовремя заткнуться! — Найроби выпалила, словно электрический разряд прошёл по всему её телу. Она резко повернулась к Палермо, пальцы уцепились за край стола, будто пыталась удержать себя от взрыва.       — Вообще-то, ты первая начала, милочка, — Палермо ответил с издёвкой, тихо ухмыляясь, наслаждаясь моментом и своей властью над ситуацией. — И теперь перекладываешь вину на меня, как обычно.       — Надо было вовремя заткнуться! — она ткнула в него пальцем, отодвигаясь назад, словно боялась собственной ярости. — Только слепой не увидел бы это! Любой нормальной девушке неприятно было бы слышать это!       — А кто знал, что здесь все такие хрупкие и нежные, — Палермо приподнял бровь с выражением легкой иронии.       Найроби стиснула зубы, в её глазах смешались раздражение и сожаление.       — Бошкой думать надо, чёрт подери, — она постучала ладонью по виску, — А! Точно! У тебя же там пусто! Ты же всегда думаешь другим местом.       — У меня, между прочим, все места хороши, — с ехидной улыбкой бросил Палермо. — А то, на что ты намекаешь, уж тем более.       — Боже… — выдохнула Найроби, — ты просто… ты совсем не думаешь головой, когда начинаешь говорить. Надо обладать хоть чуточкой эмоционального интеллекта!       Её грызла не только злость на Палермо, но и тягостное осознание собственной вины. Она действительно первая начала это, и теперь пыталась как-то защитить и выстоять, перекладывая всю ярость на него.       — Так, — не выдержал Хельсинки, вставая на защиту Палермо. Его бас прорвал напряжённую тишину. — Успокойтесь. Может, он и не понял. Я сам долго не врубался.       Но спор только разгорался, голоса становились всё громче, слова — всё острее.       В это время Берлин уже дошел до комнаты, где Прага была с их дочерью.       Он вошёл почти бесшумно — так, чтобы не спугнуть ни её, ни эту хрупкую тишину вокруг кровати. Комната была тёмной, лишь ночник отбрасывал мягкий круг света на одеяло и на маленькую фигурку Анхелы, свернувшуюся клубочком.       Мария сидела так, словно боялась лишним движением нарушить дыхание ребёнка: ладонь постоянно двигалась по её спине в одном и том же ритме, будто и её саму этот ритм держал на плаву. Вторая рука с градусником чуть подрагивала от накопленной усталости.       Когда дверь тихо затворилась, она не обернулась сразу — только после того, как он сел позади неё на кровать. Почувствовала движение, тепло, его тень. И только тогда медленно повернула лицо.       — У неё температура, — тихо, почти шёпотом. Голос будто ослаб вместе с организмом дочери. Она протянула ему градусник.       Берлин взял прибор, опустив глаза на цифры — и лишь потом поднял взгляд на неё.       — Прага… — его голос стал тише, как будто произносил священное имя. Берлин медленно поднял руку, палец чуть коснулся её щеки, аккуратно убирая прядь волос за ухо. Легко, почти робко, будто боясь навредить.       Его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на глазах, полных такой знакомой нежности, но теперь — с оттенком невысказанной боли.       — Я всегда считал, что мы сами строим свою судьбу. Но ты... ты появилась как опровержение всей моей философии. Когда я смотрю на тебя, я чувствую не просто любовь. Я чувствую, как затихает вечный хаос в моей душе. Как будто нашёл ту единственную ноту, от которой всё во Вселенной встаёт на свои места.       Он взял её руку, прижал к своей груди, где стучало сердце.       — Рядом с тобой я впервые понял, что значит быть по-настоящему живым. Просто... дышать, и чувствовать, как каждая клетка моего тела поёт от осознания, что ты есть. И сегодня убедился в очередной раз. И… мне давно нужно было...       — Андрес... — выдохнула Прага перебивая его, и в её голосе прозвучала решительность, окрашенная нервной усмешкой. — Если ты сейчас сделаешь мне предложение — это будет выглядеть, будто тебя вынудила ситуация. Словно ты просто закрываешь вопрос, а не... — Но тут её тон смягчился, стал почти нежным. — Я знаю, что ты меня любишь... мне этого достаточно.       Она медленно подняла руку. Кончики её пальцев, ещё пахнущие детским кремом от Анхелы, легли ему на висок. Потом ладонь скользнула ниже, вдоль линии челюсти, будто заново вырисовывая знакомый профиль. Она положила руку на его щёку. Пальцы легко касались кожи, и в этот момент её глаза стали особенно нежными, чувствуя лёгкую пульсацию под кожей.       Она наклонилась, и её лоб коснулся его лба. Дыханье их смешалось, и лишь после этого, уже не глядя, лишь чувствуя, её губы нашли его губы в одном-единственном, тихом прикосновении, которое длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы передать всю глубину нежности и понимания. Поцелуй был лёгким, как шёпот, оставляя на губах тёплое послевкусие.       — Ты жив, — прошептала она, касаясь его губ своими. — Ты дышишь. Ты здесь, с нами. Ты любишь меня и Анхелу. И после всего, что было... Это сильнее любых колец. Это — наша настоящая клятва. Никто никогда не поймёт, какой ценой нам достались эти простые вещи. Каждое наше утро — это тихое преодоление того ада, через который мы прошли.       — Мне кажется, что мне тебя послали свыше, — прошептал он, — самую лучшую из всех возможных женщин.       Он произнёс это ей в губы, не отрываясь и улыбаясь, как только она остановила поцелуй.       — Ты ведь помнишь, что хотел сказать в начале? Спроси меня снова... в другой раз, — её губы тронула лёгкая, почти заговорщицкая улыбка. — Я буду ждать того дня, когда ты посмотришь на меня так же, как сейчас, и скажешь эти слова просто потому, что не сможешь их не сказать.       И он коснулся её губ — коротко, как печать, скрепляющая обещание.       Прага почувствовала фантомное движение за спиной и повернула голову. Её взгляд мягко скользнул к Анхеле, застыв на мгновение на ровном дыхании дочери — та, наконец-то, уснула.       — Снимай кофту, — в указном тоне сказала Прага. — Не дам тебе умереть раньше, чем ты поведёшь нашу дочь к алтарю. Хочу посмотреть, как ты встретишь её жениха… таким взглядом, от которого у бедолаги кровь застынет в жилах.       Она поднялась, подошла к сумке-холодильнику, достала ампулы, шприцы. Он понял всё без слов и лишь молча стянул водолазку, наблюдая за ней — за женщиной, которая умела в одно мгновение спасать, держать контроль и любить так, будто это всё одно и то же.       Мария осторожно провела пальцами по коже, где на плече и верхней части руки виднелись многочисленные следы от уколов — свидетельства их ежедневной битвы за его жизнь.       И тут же его левая рука, лежавшая на коленях, резко дёрнулась. Андрес тут же, почти инстинктивно, перехватил водолазку обеими руками, как будто просто придерживал ткань, но на самом деле прикрывал ею собственную дрожь. Под плотной тёмной тканью пальцы снова дёрнулись, выгибаясь неконтролируемой судорогой.       Он откинул голову назад и на мгновение прикрыл глаза, делая глубокий, беззвучный вдох от яростной борьбы с собственным телом и страха, что Прага может заметить предательское движение под тканью.       Игла вошла в кожу, и его тело чуть вздрогнуло — непроизвольная, сдерживаемая реакция на знакомую, невыносимую жгучую боль, которая была ровна цене каждого прожитого им дня. Он замер, стиснув зубы, глядя в стену, пока лекарство медленно входило в его тело, неся и облегчение, и новую боль одновременно.