Часть 4

      Комната была глухой и безвоздушной, как склеп. Единственным источником света был призрачный лунный серп, пробивавшийся сквозь пыльное окно. Он падал ровным столбом на стену. В центре висело овальное зеркало без рамки. Его поверхность, тёмная и глубокая, казалась не стеклом, а порталом в иное измерение.       Мария подошла к нему. Её босые ноги не издавали ни звука на холодном каменном полу. Она остановилась перед зеркалом, вглядываясь в своё отражение. Каштановые волосы, чуть вьющиеся от влажности, были собраны в небрежный пучок, от которого на шею спадали отдельные пряди. Мягко очерченные губы сейчас казались особенно хрупкими без привычного макияжа. И в полумраке её тёмно-зелёные глаза горели невероятно ярко, будто в них был заключён весь свет, что оставался в этой комнате.       И тогда черты её лица поплыли, будто рябь перед глазами. Не резко, а как изображение на плёнке, которую медленно нагревают. Её собственные волосы словно втянулись вглубь, укорачиваясь и темнея, пока не стали прядями с проседью. Нос и подбородок начали менять геометрию, скулы заострились. Губы сложились в ту самую, знакомую до боли, полунасмешливую линию. Яркая зелень её радужек начала темнеть и густеть, как будто в них подливали чернила, пока цвет не стал насыщенно-карим. Словно кто-то невидимый лепил другой портрет поверх её лица, стирая её.       Теперь в зеркале, с тем же вызывающим подъёмом брови, на неё смотрел Берлин. С улыбкой, которую он дарил только ей.       Прага едва слышно выдохнула. Рука, будто против её воли, медленно поднялась. Пальцы отчаянно дрожали. Она коснулась стекла там, где в отражении была его щека. Холодная, твёрдая поверхность. Повела пальцем по контуру его скулы, повторяя знакомый и любимый изгиб.       И от её прикосновения образ дрогнул, словно она дотронулась поверхности воды.Кожа на его лице в месте касания потемнела, покрылась паутиной трещин. Эти трещины поползли дальше, будто стекло бьётся изнутри.       Его черты начали расползаться, искажаться. Ясные глаза помутнели, наполнились молочной пеленой. Вся его гордая осанка, его уверенность — всё начало меркнуть, выцветать, как старая фотографию на солнце. Всё становилось размытым, чужим, искажённым, будто отражение пыталось удержаться, но не могло.       И он растаял. Окончательно. В зеркале не осталось ничего. Ни его искажённого лика, ни её собственного. Только абсолютная, бездонная пустота. Чёрное, пустое стекло, которое словно высасывало из комнаты последние крохи света.       И тогда из самой глубины этой пустоты донеслись звуки. Это были те самые выстрелы. Те, что она слышала тогда в наушнике, когда он, оставшись один, прикрывал их отход. Она резко отдернула руку от зеркала, прижимая ладонь к собственной груди.       И из невидимого центра пустоты медленно поползло алое пятно. Кровь выплеснулась по ту сторону стекла. Пятно растеклось, заливая зеркальную плоскость, оставаясь запертым за невидимым барьером, который не могло преодолеть.       Воздух вырвался из лёгких Марии беззвучным стоном.       Она проснулась рывком. Резко, с ощущением, что её швырнули с высоты обратно в тело. Грудь вздымалась в судорожных, хриплых вздохах. Холодный пот заливал виски и спину. Она лежала, уставившись в потолок, и несколько секунд не могла понять, где находится.       Первым движением был инстинктивный разворот головы на соседнюю подушку. Пространство рядом было пустым. Паника снова накатила волной. Она с силой оттолкнулась ладонями от матраса, подняв корпус. Руки дрожали, едва удерживая её вес. Она сидела, сгорбившись, и пыталась загнать в лёгкие воздух короткими, прерывистыми глотками.       Тогда её ещё неосознанный взгляд метнулся в другой угол комнаты — к кровати поменьше. Грудь Анхелы ровно и спокойно поднималась в такт безмятежному сну. И снова её глаза вернулись к пустому месту рядом. К смятой простыне, которая всё ещё хранила форму его тела, но была холодной.              В это время Профессор стоял у доски, застыв с зажатым в пальцах мелом. На столе, рядом с макетом, стояли три остывшие чашки с кофе. Сегодня он был не лектором, а слушателем. На его лице смешались внимательность и глубокая тревога: казалось, он пытался удержать в голове десятки возможных исходов, и ни один из них не сулил покоя.       Палермо, напротив, был воплощением энергии. Он расхаживал перед макетом, его жесты были резкими и точными.       — Вот здесь, — он резко ткнул пальцем в схему вентиляционной шахты. — Наш главный узел. Он проходит прямо над резервуаром. Доступ к нему закрыт с трёх уровней безопасностью, но… — он поднял глаза на Берлина, и в них вспыхнул знакомый фанатичный блеск.— Для нас это не проблема, да?       Берлин следил за ним с открытой, почти хищной заинтересованностью. Улыбка тронула его губы, но глаза, холодные и ясные, просчитывали каждый шаг будущего спектакля, который он уже разыгрывал в своем воображении. Он молча кивнул, и этот кивок был для Палермо лучшей наградой.       — Но там система давления, — Серхио переводил взгляд с одного на другого. — Если что-то пойдёт не так, шахта заблокируется автоматически.       Палермо развернулся к нему резко, словно его выдернули из сладкого транса.       В этот момент Прага появилась в проёме двери. Они её не заметили. Она оперлась о косяк и, скрестив руки на груди, застыла в молчаливой тени. Смотрела на Берлина. Всего несколько минут назад её пальцы в кошмаре ощущали леденящий холод стекла, сквозь которое он таял. Сейчас же его профиль был чёток и ярок, а жесты — уверенны и полны силы.       Она чуть сощурилась, наблюдая, с какой самоотдачей он был погружён в обсуждение плана. Эта знакомая одержимость, которая когда-то привела его к гибели, теперь снова пылала в нём. В тот же миг по её спине пробежала ледяная волна мурашек.       — Именно поэтому нужна идеальная синхронизация! — голос Палермо прозвучал звонко и уверенно. Он сделал шаг к Берлину, почти машинально. — Андрес будет первым. Он удержит систему. Только он. И через него будет открыта система.       Берлин в этот момент посмотрел на Палермо. Улыбка Палермо дрогнула, на мгновение выдав уязвимость. Он попытался вернуть себе контроль. Подошёл вплотную и положил руку Берлину на плечо.       — Я знаю, что ты справишься, — Мартин чуть сжал его плечо, а голос стал хрипловатым, почти интимным. — Я рассчитываю только на тебя.       — Однозначно. Это требует изящества. А изящество — моя специализация, — с превосходством заявил Берлин.       Серхио снова наклонился над макетом, его пальцы нервно провели по контуру.       — Допустим, — кивнул он. — Но именно тут у нас нет права на ошибку.       Он постучал пальцем по верхушке макета и снова задумался, складывая все пазлы в голове.       — На выполнение операции в шахте у нас будет ровно семь минут, — его голос вновь обрёл стерильную спокойствие, резко контрастируя с накалённой атмосферой. — После этого система необратимо заблокируется без внешнего доступа. Нужен человек на подмогу.       — Я пойду с Андресом, — тут же заявил Палермо, и его рука с плеча Берлина скользнула ему на спину, в жесте, полном фамильярности. — Я буду на подстраховке.       Серхио покачал головой, анализируя риски. И тут его взгляд, оторвавшись от макета, поднялся в сторону. В проёме, окутанная утренней тенью, стояла Прага. Палермо и Берлин заметили, как взгляд Серхио задержался в стороне, и почти одновременно повернулись к двери.       Палермо замер на мгновение, его рука медленно, будто против воли, соскользнула со спины Берлина. Он отступил на шаг в сторону, словно освобождая пространство, и склонил голову. Его взгляд, потерявший прежний огонь, уставился в пустую точку на стене. Плечи его опустились.       Берлин же, напротив, широко и легко улыбнулся, увидев Прагу. Его плечи расправились, а взгляд, который только что был аналитическим, оттаял, наполнившись тёплой, мгновенной нежностью. Мария в ответ коротко, одними губами, тронула уголки рта, а затем перевела взгляд на Серхио. Профессор в этот момент смотрел не на неё, а на Палермо, у которого на глазах гасла та самая одержимая энергия, что заряжала его секунду назад.       — Четыре утра, — сказала Прага, подняв руку и показав на запястье, будто показывала время на невидимых часах.       — Нужно было проговорить детали, — Берлин подошёл к ней и, обняв за талию, прижал к себе, коснувшись губами её виска. Его пальцы легли точно на то место, где под тонкой тканью майки ещё могли бежать мурашки от кошмара. — Ты почему не спишь?       Палермо мельком, краем глаза, скользнул по ним взглядом и тут же резко отвернулся, уставившись в макет. Он упёрся руками в край стола, сжимая губы в тонкую линию.       — Я проснулась, а тебя не было рядом, — тихо сказала Мария, глядя на Берлина, который всё ещё держал её в объятиях.       — Со мной всё хорошо, — так же тихо ответил он. Берлин наклонился и поцеловал её. Это был не быстрый, формальный поцелуй. Он прикоснулся к её губам мягко, но настойчиво, словно пытался стереть с них привкус тревоги и вложить в это одно прикосновение всё.       Палермо в этот момент, не поднимая головы, снова посмотрел на них из-под опущенных век. Его взгляд был тяжёлым и сосредоточенным. Потом он снова опустил глаза вниз на макет, а после — поднялся на Серхио.       Профессор стоял неподвижно, лишь чуть покачивая головой — почти незаметное движение, будто он мысленно отвечал на какой-то свой собственный вопрос. Палермо коротко и резко выдохнул, снова опустив глаза.       Прага через плечо Берлина бросила взгляд в сторону Серхио и Палермо, но потом подняла глаза на Берлина. Он заметил эту тень внутри неё, и его собственная улыбка смягчилась, став менее уверенной и более человечной.       Он на мгновение обернулся, бросив короткий взгляд на двух оставшихся мужчин. Палермо, почувствовав этот взгляд, инстинктивно поднял голову и натянуто выпрямился, пытаясь придать лицу улыбку, за которой можно было спрятать всё, что бушевало внутри.       Берлин с Прагой обменялись долгим взглядом. Без слов он сжал её за талию, притянув ближе к себе, и они вместе вышли из комнаты. Их шаги утихли в коридоре, оставляя Палермо и Серхио наедине с планом и гнетущим молчанием.       Профессор первым нарушил тишину, подойдя к макету.       — Значит, в этом секторе ты с Берлином, — его голос прозвучал глухо. Он неловко ткнул пальцем в часть макета, бросая быстрый, скользящий взгляд то на картонную конструкцию, то на Мартина.       Палермо стоял неподвижно, глядя сквозь макет, словно перед ним была лишь пустота.       — Угу, — промычал он в ответ, не меняя выражения лица.       

***

      Тяжёлая, утомительная тренировка осталась позади. Команда, измотанная до предела, молча разбрелась по своим углам, стараясь восстановить силы. Прага, находясь на кухне, опиралась бёдрами о столешницу. Лениво мешала ложкой в кружке кофе. Взгляд её был мутным и отсутствующим, она смотрела сквозь тёмную жидкость, пока за спиной не раздался мягкий скрип половицы.       Она повернула голову. В дверном проёме стоял Палермо. Он коротко бросил на неё взгляд и прошёл к шкафу. Открыл его и достал оттуда бутылку виски. Затем его взгляд снова скользнул по ней. Уголки его губ дёрнулись в натянутой улыбке.       Прага чуть сощурилась, уловив фальшь в свою сторону и уже не в первый раз.       Он достал тяжёлый стакан и с глухим стуком поставил на стол, наливая золотистую жидкость ровно до половины. Он почувствовал её пристальный взгляд и поднял глаза. На этот раз улыбка сползла с его лица, а во взгляде, прежде чем он сумел его контролировать, мелькнула та самая, холодная и колючая, неприязнь.       Прага в ответ улыбнулась. Не тепло, а одним краем губ. Хищно и осознанно. Она покачала головой, словно разгадывая простой ребус.       — За что же ты меня так не любишь? — спросила она прямо, и эта хищная улыбка не покидала её лица.       Он резко повёл бровями, явно застигнутый врасплох.       — С чего ты это взяла? — он попытался сделать лицо каменным, но в уголке глаза заплясал мелкий нервный тик. — Если ты про тот ужин на той неделе… если тебя это задело, то… прошу прощения. Я не хотел…       Возможно, где-то глубоко в его тоне и была крупица искренности, но она тонула в фальши. Прага только склонила голову набок, будто сканируя его. Глаза её сузились, а ухмылка стала откровеннее.       — Ты боишься, что Берлин не пойдет в Банк из-за меня?       — Он всё равно пойдет, — он дёрнул плечом, отводя взгляд к стакану.       — Я знаю. Это же дело вашей жизни, — она помотала головой, и рука с чашкой опустилась на столешницу.       Он пытался держать дистанцию, но она уже нашла точку, которая его задевает. Она сделала шаг ближе. Не вторгалась в его личное пространство, но безжалостно сокращая дистанцию для разговора.       — Я не забираю у этого плана Берлина. И тем более я не собираюсь мешать, — её голос был ровным, почти бесстрастным. — Я здесь, чтобы помочь.       — Женщины только мешали ему, — вырвалось у него, и пальцы, сжимавшие стакан, дрогнули. Но глаза горели вызовом.       — Ты совсем не знаешь меня, — произнесла она почти мягко. — И, думаю, не знаешь его так, как уверенно думаешь.       На секунду его взгляд стал стеклянным, как у человека, которого поймали за чем-то слишком личным и резко отвел глаза.       — Я знаю его лучше всех.       — Я не забираю у тебя Берлина, — её голос стал тише.       Он чуть качнулся назад, а спина выпрямилась, словно её слова ударили сильнее, чем прямая конфронтация.       — Я верю в ваш план с такой же силой, как в Берлина. И тоже иду туда. Первое ограбле… — её голос сорвался, она споткнулась о собственные воспоминания, которые и так были на поверхности памяти.       — Я знаю, чем закончилось прошлое ограбление. И почему... — Палермо выдохнул это не со злорадством, а с горькой, выстраданной болью, которая резонировала с её собственной.       — И я не дам этому повториться. — Голос Праги дрогнул, сломался на полуслове, выдав всю глубину страха, который она обычно прятала за стальным взглядом.       Он смотрел на неё несколько секунд, и что-то в его напряжённой позе ослабло. Гнев и защита уступили место чему-то более сложному и усталому.       — В этом мы с тобой похожи, — он сказал тихо, почти приглушённо.       Палермо взял стакан со столешницы, и стекло глухо звякнуло о дерево. В дверном проёме он почти столкнулся с Серхио. Профессор стоял неподвижно, его взгляд скользнул с взволнованного лица Палермо на напряжённую фигуру Праги.       Прага отвернулась, её пальцы судорожно вцепились в кромку столешницы, будто она пыталась удержаться от падения.       — Что он тебе сказал? — тихо, но настойчиво спросил Серхио, сделав шаг ближе.       — Я не могу понять… — она прошептала, прикрыв веки, но не отпуская опоры. — Он видит во мне угрозу. Я чувствую это каждой клеткой. Но я не понимаю…       В этот момент Прага резко выпрямилась и повернулась к Серхио. Тот невольно поправил очки, которые сползли по переносице, его палец задержался на металлической дужке.       — Может, ты мне объяснишь? — она чуть склонила голову, взгляд её был острым и умоляющим одновременно, будто она пыталась собрать воедино обрывки мыслей и намёков.       — Что конкретно? — он понимал, к чему она ведёт, но не решался произнести это первым.       — Я не против их плана, тем более, если это поможет вытащить Рио из ада, — она начала мыслить вслух, снова прикрыв глаза и прижав ладонь ко лбу, словно пытаясь вдавить в себя понимание. — Но я помню наш с тобой разговор, Серхио. И он в силе.       Она закивала, перебирая в голове мысли, выстраивая их в цепочку, не открывая глаз.       — Но Палермо… Если он так боится, что я могу помешать им с Берлином осуществить это… но я же не…       Она покачала головой. Что-то в её голове не складывалось, и мысли, вместо ясности, приносили лишь хаос.       — Ты смотришь на это не под тем углом, Мария, — тихо, почти шёпотом, сказал Серхио, покачивая головой. — Если посмотришь с другой стороны — ты поймёшь.       Он будто всё это время давал ей до этого догадаться. Она открыла глаза и уставилась на него, в её глазах плескалось непонимание.       — Он боится, что Берлин станет менее одержимым планом? Потому что у него в жизни есть то, что может тормозить его, делая более осторожным?       Серхио медленно, почти печально, покачал головой.       — Это тоже, но... Это лишь малая часть, Мария… ты смотришь не в том направлении…       — А куда? — Прага в отчаянии раскинула руки, а потом снова ладонь легла на лоб, и её взгляд опустился на пол, будто ответ был спрятан в трещинах.       — А куда ТЫ смотрела на первом нашем ограблении? — это была не укор, а маленькая, точная подсказка.       Она медленно подняла на него глаза. Сначала в них читалось лишь недоумение. При чем тут её первое ограбление? Эта подсказка не проясняла ничего, а лишь глубже запутывала клубок в её голове.       — При чём тут… — начала она, но слова застряли в горле.       Она вспомнила. Не план, не опасность, не деньги. Она вспомнила себя. Тот огонь в собственных глазах, когда она смотрела на Берлина. Не как на командира или гения. А как на мужчину. Ту одержимость, которая была сильнее страха, тот магнит, что тянул её к нему против всякой логики.       Рука сама потянулась ко лбу, а по губам скользнула кривая улыбка.       — Не-ет... — она покачала головой, и в этом жесте было не отрицание, а медленное, шокирующее принятие невозможной правды.       — Да, — так же тихо подтвердил Профессор, качая головой.       Её взгляд встретился с взглядом Серхио.       — Дело не в плане… — выдохнула она от ошеломляющего прозрения. Это была не ревность к плану. Это была ревность к ней. Личная, глубокая, человеческая. То, о чём она даже подумать не могла.       — Всё намного глубже, Мария, — тихо выдохнул Серхио, но он уже видел в её взгляде оглушительное понимание. Ей не нужны были дальнейшие объяснения.              Мария вернулась в комнату. В руках она держала чашку с кофе, от которой исходил горький, согревающий жар. Открыв дверь, она остановилась на пороге, упершись о косяк, заворожённая открывшейся картиной.       Андрес сидел на кровати, прислонившись спиной к груде подушек. Анхела сидела напротив него, вытянув перед собой ножки в тёплых пижамных штанишках. Её корпус был причудливо изогнут — она наклонилась вперёд так низко, что щека почти утонула в мягкой подушке, а взгляд снизу вверх следил за движением отцовского пальца по строчкам. Ладошка лежала на раскрытой странице, как бы придерживая её.       Мария тихо улыбнулась, наблюдая за этим. Она сжимала чашку, и тепло через керамику мягко грело её ладони, словно пытаясь растопить лёд, всего того, что она переживает внутри в последнее время.       Анхела тут же посмотрела в её сторону.       — Мама! — воскликнула девочка и протянула к ней руку, растянувшись в улыбке.       Андрес посмотрел на дочку, а затем медленно перевёл взгляд на Марию. В его глазах, только что таких сосредоточенных на сказке, вспыхнула тёплая, безмятежная нежность.       Прага медленно подошла и села Андресу на колени, перед этим поставив чашку на комод. Она обняла одной рукой его шею, а он её за талию, уверенно удерживая на колене. Она повернула голову, глядя ему прямо в глаза. Он ей тепло улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.       — Папа, читай ещё! — сказала малышка и положила ладони на раскрытые страницы, как бы прижимая историю к себе.       — Сейчас, моя хорошая, — Андрес снова раскрыл книгу и начал читать своим низким, бархатным голосом, который в этой комнате звучал как самая надёжная музыка в мире. Анхела слушала, слегка приоткрыв от восторга ротик.       Мария, глядя на это, не могла сдержать улыбки. Руку, которая лежала у него на плече, подняла и стала медленно водить по его волосам, зарывая пальцы в тёмных прядях.       Она смотрела на дочь, которая с обожанием смотрела на родителей, на Берлина, полностью погружённого в чтение для их ребёнка. Этот момент был таким идеальным, таким хрупким. Но спустя мгновения улыбка начала медленно спадать. Она смотрела уже сквозь Анхелу. Её рука, которая всего минуту назад нежно перебирала его волосы, замедлила движение, а пальцы на мгновение застыли.       Берлин закрыл книгу и протянул её дочке.       — Вот, — сказал он, и его голос вернул Прагу в реальность.       Анхела радостно приняла книгу и принялась её листать, бормоча что-то себе под нос.       — Вот так вот, — Берлин чуть сжал талию Праги, и та окончательно пришла в себя. Повернулась, а он смотрел на неё внимательно, заметив её минутное погружение в себя. Она улыбнулась ему, мягко, по-настоящему, не выдавая своих тяжёлых мыслей.       — Это мама! — Анхела протянула книгу, тыча пальчиком в нарисованную на развороте принцессу в пышном платье.       Андрес и Мария рассмеялись. Смех их был лёгким и добрым, он наполнил комнату, как солнечный свет.       — Солнышко моё, — Берлин погладил дочь по голове, — Принцесса у нас ты, а твоя мама... твоя мама — королева.       Прага рассмеялась, и этот смех был полон умиления и безграничной любви. Она посмотрела на Берлина. Он повернулся к ней, и его взгляд стал бездонным, тёплым и бесконечно близким. Он медленно приблизился и коснулся её губ своими в нежном, почти что вопрошающем поцелуе. В нём не было страсти, а лишь теплота губ.       Анхела, наблюдая за ними, поднялась, встала ногами на мягкий матрац и, смешно раскинув руки для равновесия, сделала шаг, а затем плюхнулась в общие объятия, прижавшись к ним обоим. Андрес тут же подхватил её, чтобы она не упала. Анхела же уцепилась одной рукой за шею мамы, другой — за папу, с силой притягивая всех друг к другу в один большой, тёплый комок счастья.