Часть 5

      Ночь была тёплой и безветренной. Прага сидела на краю пустыря за монастырём, желая лишь уединения и тишины. Смотрела в бездонное, усыпанное звёздами небо. Пальцы сжимали кулон на груди — крылья ангела, отлитые в белом золоте. Она медленно проводила подушечками пальцев по неровным линиям: острые кончики, выбитые перья, тонкие дуги металла.        Это был подарок Берлина. Он вложил в него двойной смысл: имя их дочери, Анхелы, и её собственную суть — для него Мария стала ангелом-хранителем, чья любовь, как он сам говорил, вытащила его из небытия.       Со спины донёсся мягкий скрип гравия под ступнями, но обернуться она не успела. Берлин молча опустился на землю рядом с ней. Прага тут же склонила голову ему на плечо, не выпуская кулон из пальцев. Он обнял её одной рукой, притягивая ближе, и поднял лицо к небу.       — Звёзды... — выдохнул он задумчиво. — Я всегда искал в них подтверждение собственной значимости.       Она чуть улыбнулась, не отрываясь от его плеча.       — И нашёл?       — Нет, — покачал он головой, не опуская взгляд. — Они слишком холодные для этого. Слишком... вечные. Но есть одна, — он наконец повернулся к ней, и в его глазах отразился весь звездный свет, — которая греет сильнее, чем все они вместе взятые.       Она, тронутая этой фразой, чуть дрогнула плечом.       — Ты знаешь, — продолжил он, поднимая руку и будто очерчивая пальцем невидимые созвездия. — Звёзды — идеальная иллюзия стабильности. Мы смотрим на них и видим вечность. А на самом деле... большинство из них уже давно мертвы. Их свет — это всего лишь эхо. И в этом есть какое-то чудо.       Он опустил руку, и его голос потерял философские нотки, став тише и глубже, обращаясь только к ней.       — Но если бы у меня была возможность показать звёздам настоящее чудо... я бы показал им тебя. Потому что ты... ты — моя звезда. Не та, что светит с расстояния в миллиарды километров. А та, что сидит рядом. Та, что держит этот кулон.       Его взгляд скользнул вниз, к её руке, сжимающей крылья ангела. Он мягко накрыл её ладонь своей. Мария ослабила хватку, позволив ему взять кулон в свои пальцы. Он медленно, почти с благоговением, провёл подушечкой большого пальца по граням.       — Когда я дарил тебе его, — сказал Берлин, глядя уже не на украшение, а прямо в её глаза, — я думал только об одном. Я хотел, чтобы что-то от меня... всегда касалось твоего сердца.       Он скользнул рукой по шее, притягивая ближе к себе. Его губы коснулись её. Нежно, почти неслышно, как прикосновение пера. В этом поцелуе не было страсти, лишь бесконечное, тихое обещание, такое же хрупкое, но вечное, как свет далёкой, но живой звезды.       Они возвращались в монастырь, идя в обнимку. Их тихий смех звенел в ночной тишине. Берлин что-то шептал ей, а она слушала, уткнувшись щекой в его плечо, с лицом, сияющим, безмятежным, почти пьянящим счастьем. В этот момент Прага чувствовала лишь легкость. Она откинула все тревоги и страхи в самый дальний ящик сознания. Для неё в целой Вселенной существовали только они двое.       Они зашли в помещение, всё ещё громко смеясь, хотя вокруг была уже глубокая ночь и полная тишина. Берлин шёл, прижимаясь щекой к её виску. Его губы почти касались её кожи. Он что-то шептал ей на ухо тихими, обрывистыми фразами, от которых по её спине бежали мурашки, а губы сами растягивались в счастливой, почти безумной улыбке.       Подходя дальше, Прага заметила в дальнем конце коридора Палермо, который как раз заходил в свою дверь, расположенную по соседству с их. В руках, казалось, была бутылка с крепким алкоголем.        Она уловила, как его взгляд на секунду задержался на них, прежде чем он резко скрылся за дверью, негромко, но отчётливо хлопнув ею. Всё это время Берлин, уткнувшись носом в её волосы, продолжал что-то шептать, абсолютно не замечая никого вокруг.       Андрес приоткрыл их дверь, и Мария проскользнула внутрь. Её взгляд сразу же метнулся к маленькой детской кроватке, которая была пуста. Затем её глаза скользнули по стене, а губы тронула ехидная улыбка. Она медленно, как в замедленной съемке, развернулась к Берлину. В её глазах вспыхнул интригующий, обещающий огонёк. Она поднесла палец к губам и несильно его прикусила, делая медленный, кошачий шаг в его сторону.       Он заинтересованно улыбнулся, считывая её настроение, но позволил ей вести игру.       — Анхела спит у Денвера с Моникой... — она протянула палец и провела им по его груди, от ключицы вниз, к первой пуговице его пиджака. Её движение было до неприличия медленным, почти ленивым. Кончик ногтя зацепил пуговицу, и та, поддавшись лёгкому нажиму, соскользнула из петли. — А значит...       Он уловил её намёк, но продолжал наблюдать, с наслаждением отдавая ей инициативу. Она приблизилась не спеша, смерив его горящим взглядом. Поднялась на носочки. Так, что их лица почти соприкоснулись. Медленно, с едва заметной улыбкой, провела кончиком носа по его скуле, вдыхая запах.       Затем, заставив его затаить дыхание, она так же легко и нежно коснулась его носа своим. И только тогда она почувствовала, как его дыхание на выдохе, стало горячим и частым от предвкушения, обжигая её кожу.       Губами прикоснулась с такой лёгкостью, что это было скорее намёком, нежели поцелуем. Она не целовала, а лишь намечала контур его губ своими. Мимолётно, едва ощутимо скользила, заставляя кожу покрываться мурашками.        Она то чуть отдалялась, давая ему вдохнуть и осознать миг ускользающей нежности, то снова приближалась, чтобы повторить этот едва уловимый шёпот. Снова отстранилась, наблюдая, как его зрачки расширились. Почувствовала, как напряглись его мышцы под ладонями на его груди. Её правая рука медленно сползла вниз и нашла его ладонь. Их пальцы сплелись в тёплый, плотный узел.       Затем, выдержав паузу, она вернулась к его губам. Но на этот раз более настойчивей. Влажные, жадные губы впивались в его с почти болезненной силой, а её свободная рука вцепилась в его волосы, притягивая ближе. Она не просто целовала его. Она исследовала, совершая короткие, жгучие прикусы его нижней губы, заставляя его издать тихий, сдавленный стон. Её пальцы, сцепившиеся с его, сжались ещё сильнее. Язык скользнул в его рот, и по спине пробежала знакомая дрожь. Дрожь от осознания своей власти над ним, острой и пьянящей.       Её игра довела его до той грани, где терпение лопнуло, обнажив голое, неконтролируемое желание. Эти дразнящие отступления, эти секунды ледяного воздуха между их губами, когда она смотрела на него с вызовом, сводили его с ума.       Контроль, которым он так славился, рассыпался в прах. Он ответил ей с той же жадностью. Его руки обхватили её талию с тяжёлым, властным давлением прижимая так близко, что между ними не осталось и намёка на воздух.       Но она снова отстранилась. Закусив нижнюю губу, она одарила его вызывающей, обещающей улыбкой. Терпкий вкус его нетерпения был слаще любого вина. Она готова была растягивать этот миг вечность, зная, что за ним последует. И, не отрывая от него горящего взгляда, она медленно, с нарочитой небрежностью, провела указательными пальцами по ремню его брюк.       И снова приблизилась. Кончиком языка медленно провела по его нижней губе, чувствуя её влажную, податливую текстуру, и лишь затем позволила своим губам лечь поверх его, легкими, пьянящими прикосновениями.        — Я... люблю... когда ты так на меня смотришь... — прошептала она, касаясь его губ своими, и не отрывая взгляда от его глаз. Он смотрел на неё с тем же напряжённым вниманием.       — Это пытка... — хрипло выдохнул он. А её пальцы, не теряя ни секунды, ловко и игриво стянули с него пиджак, сбрасывая его на пол.       И Берлин, не в силах больше сдерживаться, резко подхватил её на руки. В его движении не осталось и следа той игривой податливости. Его ладони уверенно обхватили её под бёдра, заставляя инстинктивно обвить его талию ногами. Её дыхание перехватило от внезапного движения. Сделав несколько стремительных шагов, он усадил её на высокий комод, который стоял у стены, смежной с комнатой Палермо. Дерево глухо стукнуло о камень.       Её ноги так и не разомкнулись, всё ещё плотно обвивая Берлина, а его губы перешли на её шею. Это было уже не предвкушение, а владение ею горячими, влажными поцелуями. Его зубы легонько задели чувствительную кожу у ключицы, вырывая у неё короткий, прерывистый вздох. Она пальцами впились в его волосы, уже не лаская, а сминая пряди в хаосе.       Прага запрокинула голову, обнажая шею, и издала тихий, прерывистый стон, когда его руки, сжимая её бёдра, резко притянули её к самому краю комода. От резкого движения комод снова глухо стукнулся о стену.       Берлин вплотную уместился между её ног, стирая последние сантиметры расстояния. Одной рукой он крепко держал её за бедро, а другой вцепился в её волосы, откинув её голову назад. Теперь он диктовал ритм, угол, само дыхание. Всё её тело выгнулось навстречу, уже не владея ситуацией, а полностью отдаваясь ей, впитывая каждый его властный жест.       По ту сторону стены, в своей аскетичной келье, Палермо сидел на краю кровати. Первый же приглушенный стон Праги, просочившийся сквозь каменную кладку, заставил его вздрогнуть всем телом, будто от удара током. Его пальцы с такой силой впились в край матраса, что ткань вот-вот должна была порваться.       С каждым новым звуком за стеной — отрывистым вздохом Берлина, шепотом Праги, её стоном, произносящим имя ”Андрес” — его собственное дыхание становилось все более прерывистым и шумным. Но самыми невыносимыми для него стали яростный скрип дерева и оглушительные, ритмичные, навязчивые удары комода о стену.       Каждый удар отдавался в его висках, в груди, в самой глубине солнечного сплетения, будто молотом выбивая из него всё до последней капли, всё, кроме картины, которую его разум, против воли, дорисовывал за тонкой каменной преградой.       Он схватил со стола стакан, до краёв наполненный виски. Сделал огромный, обжигающий глоток, пытаясь сжечь этим огнём ком, подступивший к горлу. Но алкоголь не притупил боль. Он лишь сделал её более острой и ясной, обнажив до самого основания рану.       Его лицо, обычно выражающее лишь надменность или сарказм, исказилось гримасой чистой, ничем не разбавленной агонии. Губы подрагивали, а в глазах, широко распахнутых и уставленных в стену, бушевала буря из ярости, отчаяния и мучительной зависти.       И он не выдержал. Не глядя, швырнул тяжелый стакан в камин, где стекло со звоном разлетелось на тысячи осколков. Затем, не в силах дышать этим воздухом, пропитанным эхом их страсти, он вырвался из комнаты и с оглушительным, яростным стуком захлопнул дверь, чтобы заглушить хоть что-то. Этот хлопок прокатился по коридору, как выстрел — финальный аккорд его терпения.       Прага, услышав этот оглушительный хлопок, лишь глубже впилась пальцами в спину Берлина, впиваясь в мышечный рельеф, будто пыталась вжаться в него самого. По её губам, приоткрытым в беззвучном стоне, скользнула торжествующая, почти хищная улыбка.       Она наклонилась к уху, и голосом, сдавленным и прерывистым, выдохнула что-то, что заставило его движения стать ещё более резкими, целенаправленными, вышибающими дух. Его руки с новой, почти болезненной силой сомкнулись на её бёдрах, прижимая её к себе так, что стук их сердец слился в один бешеный ритм. Дерево комода стучало о стену яростнее, сливаясь с их тяжёлым дыханием.       В этот миг для неё не существовало никого, кроме мужчины перед ней. Боль Палермо была для неё лишь тихим, незначительным шумом за стеной, подтверждающим её полную и безраздельную власть над сердцем и телом Берлина.       Лекция началась в этот раз позже. Все сидели на своих местах. Казалось, что все выспались и были даже в приподнятом настроении. Лицо Марии сегодня светилось особым, глубоким спокойствием, а в уголках губ играла заметная, счастливая улыбка.       Профессор стоял у доски. Он взял мел, покрутил его в руках, но тут же отпустил. Все в этой тишине переглянулись между собой. Серхио кивнул Праге, а та ему в ответ. Все посмотрели в её сторону в недоумении.       — На первом ограблении нас подвела не полиция и не план, — Серхио отряхнул руки от белой пыли. — Нас подвели наши же эмоции: гнев, паника, импульсивность. Один неверный шаг, вызванный эмоцией, доставил нам больше проблем, чем... Так вот! Сегодня мы будем учиться не поддаваться этому.       — В некоторых ситуациях ты не думаешь об этом, — выкрикнул Денвер. — Не-а. Хоть заучись.       Прага развернулась назад и посмотрела на Денвера.       — Наш мозг на самом деле предсказуем и контролируем. Просто нужно уметь это делать.       — Прага? — Серхио указал ей на место лектора, и та вышла перед аудиторией.       Профессор отошел чуть в сторону, уступая ей место. Она оперлась поясницей о стол, стоя перед всеми, и осмотрела всех.       — Можно запрограммировать мозг на определенные реакции, чтобы сохранять контроль в первую очередь над собой, что очень важно, — повторила Прага, и в её голосе зазвучали уверенные, профессиональные нотки.       Она повернулась к Серхио, который стоял в паре шагов от неё, и тот снова ей кивнул.       — Мы сейчас попробуем с вами одну практику.       Все начали переглядываться: кто с недоверием, кто с осторожностью, а кто с интересом.       Берлин следил за ней, откинувшись на спинке стула, постукивая ручкой по столу. Его губы тронула легкая улыбка. Взгляд скользнул по её пальцам, сжавшим край стола за её спиной. По тем самым пальцам, что вчера с такой силой впивались в его спину. Усмешка стала чуть заметнее. Прага поймав её, ответила едва заметным сужением глаз.       Палермо, сидевший по диагонали, наблюдал за этой сценой, и его лицо было маской отстранённости, вылепленной с огромным усилием. Но его пальцы с силой впились в край стула.       Его глаза метались между Прагой и Берлином, выхватывая их молчаливые обмены взглядами. Каждый такой взгляд был для него ударом крошечного молотка. Он сидел неподвижно, но всё его тело было напряжено, как струна, готовая лопнуть.       — Вам нужно выбрать простой, незаметный жест, который вы сможете сделать в любой ситуации, — Прага демонстративно сжала правую руку в кулак, чтобы все увидели, а затем медленно разжала пальцы, показывая движение. — Например, вот так. Сжать и разжать.       Она подняла руку, касаясь большим пальцем подушечки указательного, проводя им медленную линию.       — Или вот так. Провести большим пальцем. Или... — её пальцы дотронулись до мочки собственного уха, лёгкое, быстрое движение. — Всё что угодно.       — Вот Стокгольм, например, может крутить кольцо обручальное, — Палермо сказал это ровно, но Прага почувствовала в этом язвительность, но выдержала это.       Она медленно перевела на него взгляд. В её глазах не было ни гнева, ни вызова, лишь лёгкое, почти незаметное понимание. Она знала. Знала причину его уколов, и это знание давало ей странное спокойствие.       — В том числе. Очень хорошо. Это может быть предмет, который всегда с вами, — её пальцы потянулись к цепочке с кулоном, и она провела по нему пальцами.       В этот момент её взгляд встретился с Берлином. Он сидел, наблюдая за ней с тем сочетанием восхищения и одобрения, которые он дарил лишь ей. Увидев, как её пальцы снова касаются подарка, он снова улыбнулся. Прага ответила ему лёгким, почти неуловимым кивком. Эта мгновенная, тихая перекличка длилась всего секунду, но наполнила её новой силой.       — Сейчас вы просто сделаете этот жест. Любой, который ваш мозг сейчас неосознанно дал вам.       Все начали делать какие-то микро-движения. Денвер сжал кулак, Токио коснулась мочки уха, Хельсинки провел ладонью по колену.       Когда помещение наполнилось тишиной, нарушаемой лишь еле слышным шорохом прикосновений, Палермо оставался единственным, кто не сделал ни единого движения. Он сидел с каменным лицом. Его руки неподвижно лежали на коленях, будто сама мысль о подчинении её воле была для него неприемлема.       — Палермо, — голос Праги прозвучал спокойно, но в нём явно читался стальной подтекст. Она заметила его сопротивление и не могла не отреагировать. — Это касается всех. В том числе и тебя.       Берлин повернулся в его сторону, и на его лице появилась тёплая, ободряющая улыбка — та самая, ради которой Палермо был готов на всё. И именно она заставила его сдаться. Медленно, почти нехотя, он поднял руку из-под стола и провёл большим пальцем по подушечке указательного. Он не мог позволить Берлину увидеть его слабость, его неподчинение.       И когда помещение наполнилось тишиной с еле слышным шорохом, снова прозвучал голос Марии:       — А потом... — она вдруг с силой хлопнула ладонью по столу.       Звук был резким и неожиданным. Несколько человек вздрогнули. Токио инстинктивно отшатнулась, а Хельсинки напрягся всем телом. Найроби заморгала, будто в глаз попала соринка.       — Вот, — тихо сказала Прага, глядя на их реакции. — Это был триггер. Ваш организм отреагировал выбросом адреналина. И именно это мы будем учиться контролировать.       — По-моему, ерунда какая-то, — фыркнул Денвер.       — Денвер... — Моника строго на него посмотрела. Ей явно было интересно.       — А теперь еще раз, — Прага выдержала паузу, давая им осознать свои ощущения. — Сделайте свой выбранный жест. И на секунду сосредоточьтесь только на тактильном ощущении. На том, как кожа касается кожи, как работают мышцы. Как это движение посылает сигнал в ваш мозг. Так, чтобы вы контролировали импульсы, а не они вами.       В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь сдержанными движениями. Кто-то сжимал кулак, кто-то потирал пальцы.       — Этот жест станет вашим "якорем". Вашим личным переключателем. В следующий раз, когда вас накроет паника, гнев или страх, вы сначала делаете этот жест, — она слегка улыбнулась, — Вы можете забыть эту лекцию, мои слова. Наверняка, забудете или посчитаете это ерундой, как Денвер.       — Эй! — фыркнул Денвер, но Моника мягко тронула его локоть, заставляя умолкнуть.       Прага не стала его комментировать. Она наклонилась чуть вперед, оперевшись ладонями о стол, и на её губах распустилась хищная, знающая улыбка.       — Так вот. Вы забудете его, но ваш мозг — нет. И только тогда вы поймете, что это работает. Закройте глаза. Давайте.       — Она нас загипнотизирует? — спросила Токио.Прага лишь улыбнулась в ответ, и в её глазах вспыхнула таинственная искорка.       Прага заговорила снова. Её голос стал ровным, монотонным, почти усыпляющим. Она наблюдала за ними. За тем, как веки Токио начинают слипаться, как пальцы Моники бессознательно вращают кольцо на пальце.       Прага продолжала внушать, убаюкивающим голосом вкладывая в их подсознание простые команды. Её собственная рука снова потянулась к кулону, и палец принялся нащупывать каждую грань крыла, как будто и для неё это был сеанс одновременной самопомощи.       Прага стояла перед ними, и в этот момент она была не только психотерапевтом, читающим лекцию. Она была тактиком, выдающим им новое, жизненно важное оружие.       И по мере того как она говорила, её собственные слова начали затягивать и её саму. Пальцы, перебирающие крылья ангела на кулоне, вдруг замедлились. Она продолжала говорить о контроле, о страхах, о том, как мозг подводит в самый неподходящий момент, её собственная улыбка начала медленно таять.       Слова, которые она бросала в аудиторию, как спасательные круги, начинали тянуть на дно её саму. Из глубины памяти, против её воли, начали всплывать обрывки: оглушительная тишина в наушнике после взрыва, холодный пол ангара под щекой. Её собственные слова о контроле затягивали её в трясину прошлого.       Голос оборвался на полуслове. Наступила тишина. Не та, сосредоточенная, что была секунду назад, а тревожная и поглощающая.       Некоторые начали открывать глаза. Найроби приоткрыла один глаз, увидела замершую в одной точке Прагу с остекленевшим взглядом, и тут же распахнула оба, насторожившись. Денвер открыл глаза, смотря на свои пальцы, сжатые в тот самый "якорный" жест.       — Это... всё? — его вопрос прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине.       Прага сначала медленно повернула голову на звук, будто возвращаясь из далёкого путешествия, а потом лишь подняла глаза, не видя.       — А? — она всё ещё терла кулон пальцами, судорожно, почти машинально, и потом, ещё не приходя в себя окончательно, пробормотала: — Да... всё.       Затем она резко, почти отрывисто, отдернула голову — сначала в сторону Берлина, ища в его взгляде опору, затем на Серхио, как бы отчитываясь о завершении задания.       — Да, это всё, — повторила она уже громче, пряча дрожащие пальцы за спину. Пыталась снова надеть маску преподавателя, которая вдруг дала трещину. Найроби, не отрывая встревоженного взгляда от Праги, лишь молча покачала головой, коротко переглянувшись с Серхио.       Палермо наблюдал за её неконтролируемым погружением в себя, и на его губе дрогнула едва заметная, горькая усмешка.              После лекции все разошлись медленно, каждый со своими мыслями. Голоса раздавались эхом по стенам монастыря, но затем утихли.       Берлин ровным прогулочным шагом вышел на улицу, где Найроби и Токио возились у длинного стола, расставляя тарелки и нарезая сыр. Токио, жестикулируя, с жаром рассказывала что-то, от чего Найроби заливалась смехом.       — Я сейчас, — Токио взяла со стола кусок сыра, закинула в рот и прошла мимо Берлина. Тот коротко ей улыбнулся.       Найроби, всё ещё улыбаясь и напевая себе под нос что-то беззаботное, повернулась с охапкой ложек в руках и чуть не столкнулась с ним нос к носу.       — Чёрт тебя подери, Берлин! — она вздрогнула, на что Андрес лишь усмехнулся. — Зачем так пугать?       — Найроби, побойся Бога, — Он закатил глаза, усмехаясь, — в священном месте находишься и так выражаешься. Не хорошо.       Он покачал головой, цокая, а Найроби закатила глаза.       — То, что ты выжил, действительно заставляет поверить в Бога, — она ткнула вилкой в его направлении, — но это скорее Бог смиловался над Прагой. Такой безнадёжный засранец, как ты, нашёл единственную святую, способную тебя вытерпеть.       — Я всегда стремился к лучшему, — парировал Берлин с лёгким высокомерием.       Тут с порога вышла Прага. Она шла легко, но на ходу её пальцы сами собой потянулись к волосам. Собрав распущенные пряди, перебросила их через плечо, оставив с одной стороны открытую шею, а с другой — волну волос. Этот жест был одновременно и привычным, и кокетливым, потому что она уже в дверях заметила Берлина.       — О, легка на помине, — Найроби улыбнулась в её сторону.       Она протянула Праге тарелку. Та с вопросительным взглядом приняла её и тут же автоматически протянула Берлину. Он покрутил блюдо в руке, оценивая его вес и баланс, а затем с лёгким, едва слышным стуком поставил обратно на стол.       — Есть что-то для Анхелы поесть?— Прага посмотрела на стол. — Она голодная, сейчас сирену может поднять.       — Вот если бы голодные были вы, — Найроби восторженно принялась накладывать в тарелку продукты, — хрен бы я вам что приготовила. А вот нашей маленькой принцессе я хоть целый пир устрою!       Прага посмеялась и взяла со стола виноград, закинув ягоду в рот.       — Я могу отнести, — Берлин подошёл к столу и, взяв со стола стакан, потянулся к графину с соком.       Прага в этот момент обернулась к столу поменьше, где стояли цветы, и стала поправлять композицию, вдыхая запах. Её пальцы нежно касались лепестков, а на лице застыла умиротворённая улыбка.       И именно в этот момент, когда Берлин держал стакан с соком, его рука внезапно изменила траекторию — не дрогнула, а резко дернулась, будто по ней пропустили ток. Жидкость, налитая почти до верху, опасно заколебалась.       Найроби, стоявшая напротив, заметила это мгновенно. Её взгляд прилип к его руке. Она увидела, как он резко, почти грубо, поставил стакан на стол и сжал дрожащее запястье второй рукой, с силой сжимая его, будто пытаясь силой воли заставить мышцы подчиниться.       Найроби медленно подняла на него глаза. Он в этот момент посмотрел на неё. Взгляд его был стальным, предупреждающим, а скулы напряглись. Он не сказал ни слова, но в его глазах читался ясный приказ не реагировать на это в слух и ей.       Найроби свела брови и сощурилась. Её собственный взгляд стал твёрдым. Она не кивнула, не сделала никакого знака, лишь на мгновение задержала на нём взгляд, прежде чем он резко отвел глаза.       В этот момент повернулась Прага, с восхищённым лицом смотря на композицию букета, которую поправила.       — Я возьму? — Прага протянула руки к тарелке Найроби.       — Угу, — Найроби всё ещё смотрела настороженно на Берлина и отдала тарелку, не глядя. Прага подхватила стакан сока, налитый Берлином, и ушла в здание, ничего не заметив.       Найроби же продолжала смотреть на Берлина, пока тот стоял, уставившись в пустоту, и снова сжимал свою непослушную руку.       — Какого чёрта, Берлин? — выдохнула Найроби, как только Прага скрылась в здании.       — Я же сказал не выражаться! — его голос прозвучал резко и сухо.       Но Найроби не отступила. Её взгляд был не сердитым, а полным тревожного сочувствия. Она сделала полшага к нему, смягчив голос.       — Ты же лечишься, — её лицо выдавало беспокойство, брови сведены, в уголках губ затаилась горькая складка. — Прага говорила, что ремиссия... Этого же не должно быть.       У Берлина заходили скулы. Его взгляд упрямо уставился в пустоту где-то за её плечом, словно он пытался не видеть её и не слышать.       — Берлин? — она наклонилась к нему чуть ли не в лицо, пытаясь поймать его взгляд.       Он медленно, будто в замедленной съёмке, посмотрел на неё, по-прежнему придерживая свою непослушную руку за запястье.       — Только попробуй что-то Праге сказать, — прошипел он твёрдо сквозь зубы, наклоняясь к ней ближе. — Поняла меня?       Найроби фыркнула, но в её звуке слышалась не насмешка, а отчаяние.       — Ты прикалываешься? Берлин, какого... — она огляделась, делая глубокий, дрожащий вдох, пытаясь сдержать наплыв эмоций. — Ты когда ей собираешься сказать? Она должна...       Он лишь бросил на неё последний тяжёлый взгляд, останавливая её от продолжения фразы. Взгляд, в котором не было места для дискуссий. Затем развернулся и ушёл. Медленно, но тяжело.       Найроби вскинула руку ко лбу и подняла глаза к небу, выдыхая. С силой провела ладонью по лицу. И в этот момент её взгляд зацепился за готический арочный проём, ведущий в коридор монастыря. В его сумрачной глубине Прага бережно вела за руку Анхелу. Малышка что-то увлечённо рассказывала, размахивая свободной рукой, а Мария слушала её с мягкой улыбкой, склонив голову.       Берлин нагнал их, легко коснулся руки Праги, а затем наклонился и подхватил Анхелу, подбрасывая её в воздух под её восторженный смех, который донёсся до Найроби эхом. Она застыла, смотря на них, и сжала в руке смятую салфетку.