Часть 6

      День был удивительно тёплым, и монастырский двор ненадолго ожил. Серхио и Ракель стояли в тенистом углу, погружённые в тихую, милую беседу. Богота, Хельсинки и Найроби, расположившись поодаль, с методичной точностью собирали и разбирали автоматы. В нескольких метрах от них, на стене, висела самодельная мишень, усеянная дырами.       Палермо сидел чуть поодаль за грубым деревянным столом, развалившись на стуле. В его руке застыл стакан с крепким алкоголем, но он не пил, а лишь медленно вращал его, наблюдая за происходящим с отстранённым видом.       — Я поспорю на все свои деньги, что ты не попадёшь даже по мишени. Ни то что в центр, — сказал он, лениво покачивая стаканом и смотря на Найроби.       — Эй, умник, — Найроби ловко провернула в руке пистолет и направила ствол в его сторону. — Ещё один твой комментарий, и я проверю, насколько точно этот ствол стреляет в твою голову.       — Пойми, женщины и точность — вещи несовместимые. — Палермо развел руками. — Как каблуки и бег, например.       — Ты сейчас серьёзно?       — Ох, началось, — Богота тихо выдохнул, хлопая Хельсинки по плечу и отворачиваясь от этого.       — Абсолютно, — Палермо потянул руку со стаканом вперед. — Всё против вас.       — А мужчины и мозги — вот уж действительно редкая комбинация, — парировала Найроби. — Особенно в твоём случае.       Хельсинки тихо рассмеялся. Богота сдержался, но уголок губ дёрнулся. Найроби не отводила взгляда.       — Я серьёзно, — продолжил Палермо, проговаривая каждое слово. — Факт: женщины стреляют хуже. Это биология, Найроби. С ней не поспоришь. Ваше предназначение — …       — Не вздумай заканчивать эту фразу, — Найроби наклонилась вперёд, поднимая пистолет чуть выше, но уже без угрозы, просто как точку в воздухе. — Потому что ты сейчас выставляешь себя идиотом. Идиотом с мизогинией в терминальной стадии.       Именно в этот момент из дверного проёма появилась Прага, держа в руках стакан сока.Её шаг был лёгким, спокойным.        Палермо, заметив её, отвёл взгляд, сделав вид, что увлечён игрой света в стакане, но его поза стала чуть напряжённее.       — Эй, Прага! — позвала Найроби, и та обернулась. — Иди сюда, докажи нашему местному критику, что женщины не только стреляют, но и делают это виртуозно. Давай.       Прага улыбнулась. Она подошла к столу, за которым сидел Палермо, и поставила стакан, скользнув по нему быстрым, холодным взглядом, будто проверяя степень его опьянения и глупости. Тот сначала посмотрел на неё, а затем сделал вид, что с огромным интересом изучает содержимое своего бокала.       — Держи, — Найроби протянула Праге пистолет. Та с той же уверенной улыбкой приняла его. — Давай, детка, покажи им.        Найроби одобрительно хлопнула её по плечу и отошла в сторону. Она повернула голову к Палермо и вызывающе вскинула брови, мол — смотри. Тот усмехнулся, но улыбка мгновенно сползла с его лица, а скулы напряглись.       Прага подняла пистолет, ровно направив его в сторону мишени. Она уже почувствовала привычную тяжесть оружия в руке и мысленно поймала прицел. Но в следующий миг что-то щёлкнуло внутри. Сознание поплыло, будто её голову окунули в мутную воду. Глаза потеряли фокус, мишень расплылась перед ней в цветное пятно. Рука онемела, и пистолет дрогнул.       Прага сделала глубокий, шумный вдох, пытаясь силой воли заставить мышцы напрячься. Ком подкатил к горлу и перед глазами поплыли тёмные пятна. Она хотела просто опустить оружие, но палец рефлекторно дрогнул на курке. Глухой выстрел ударил по ушам, и пуля, подняв облачко пыли, ушла в пустоту мимо цели.       От звука её пробрала мелкая дрожь, слух на секунду стал острым до боли, а сознание провалилось куда-то в тёмную, глухую даль. Пальцы стали ватными и чужими, а в голове поплыл туман, пахнущий гарью и пылью. В ушах зазвенело, и этот звон на секунду слился с воем из прошлого. Руки начали предательски дрожать, выписывая в воздухе не мишень, а контуры того самого тоннеля, из которого её когда-то тащили силой.       Дыхание перехватило. Лёгкие будто заблокировались, отказываясь пропускать воздух. Сердце заколотилось с такой силой, что в висках застучало. Она больше не видела двор, не слышала голосов — только нарастающий, оглушительный гул в голове и собственное тело, выходящее из-под контроля.       Все застыли в немом наблюдении. Хельсинки громко, почти стыдливо, выдохнул. Прага медленно, будто сквозь вату, опустила руку с пистолетом и, чувствуя, как дрожь разливается по всему телу, положила его на самодельный стол с остальным оружием.       Палермо коротко хмыкнул у неё за спиной.       — Что, Найроби, мне всё ещё не комментировать?— произнёс он с плохо скрываемым превосходством. Но Найроби даже не взглянула на него. Её внимание было приковано к Праге.       — Эй, — она подошла и мягко положила руку ей на спину, наклоняясь, чтобы заглянуть в лицо. — С тобой всё хорошо?       Прага кивнула, но её взгляд был пустым и отсутствующим, будто она не могла выйти из ступора. Всё ещё находясь в прострации, она развернулась и, не говоря ни слова, быстрыми шагами направилась обратно в монастырь.       Только тогда Найроби развернулась к мишени. Её движение было отточенным и резким.       — Эй, смотри, — бросила она через плечо Палермо.       Она подняла пистолет, и без единой секунды на прицеливание, раздался выстрел. Пуля ударила точно в центр мишени. Но Найроби даже не взглянула на результат. Она тут же положила оружие и быстрым, решительным шагом пошла следом за Прагой.       Богота, до этого молча наблюдавший за происходящим, медленно подошёл к мишени, изучая идеальное попадание.       — Я бы на твоём месте был с ней поаккуратнее, — тихо произнёс он, кивая в сторону, где только что стояла Найроби.       Палермо лишь коротко хмыкнул в ответ, отпивая наконец из своего стакана. Но его пальцы сжали стекло чуть крепче, чем нужно.       Прага шла по коридору, пытаясь в ритме собственных шагов найти хоть какую-то опору. Но тут кто-то резко захватил её за руку. Она чуть пошатнулась, но сильная рука уверенно держала её.       — Ты чего? — она услышала голос Берлина, который наклонился к ней, говоря почти на ухо.       Она подняла глаза, и картинка наконец-то сфокусировалась на его лице. Она резко дёрнула головой назад, будто её лицо ошпарили кипятком, но его рука всё ещё сжимала её, прижимая к себе.       — Тебе кто-то что-то сделал или сказал? — его голос был строгим и настойчивым, даже пугающим.       Она чуть склонила голову, смотря на него. Потом медленно, почти незаметно, покачала головой. Её взгляд был стеклянным и испуганным, а дыхание — тяжёлым и рваным, будто она только что пробежала километр.       — Я спрашиваю: что случилось? — в его голосе была тревога, смешанная с нотами какой-то ярости.       Но внутри Праги всё сжалось в тугой, болезненный ком. Слова застревали где-то в горле, не в силах пробиться через спазм. Она могла только чувствовать: леденящий холод в кончиках пальцев, предательскую дрожь в коленях и оглушительный гул в ушах, заглушавший его голос. Его прикосновение, обычно такое желанное, сейчас обжигало.       Прага резко выдернула руку и, не глядя на него, целенаправленно, почти бегом, скрылась в комнате.       Берлин остался стоять посередине коридора. Его пальцы непроизвольно сжались в пустоте. Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль и нарастающее беспокойство.        Не зная, идти за ней и что вообще делать, он сделал неуверенный шаг вперёд, затем остановился, развернулся на месте, его взгляд метнулся по стенам, будто ища ответ в голом камне.       Тут влетела Найроби, её дыхание сбилось от быстрого бега. Увидев её, у Берлина заходили скулы, взгляд стал острым и подозрительным.       — Где Прага? — обеспокоенно выдохнула Найроби, оглядывая пустой коридор.       Берлин в два шага преодолел расстояние между ними. Его движение было резким. Он схватил её за руку выше локтя, его пальцы впились в её кожу с такой силой, что она аж подалась вперед.       — Ты что-то ей сказала? — прошипел он сквозь зубы, наклоняясь так близко, что она почувствовала его горячее, сердитое дыхание на своем лице.       — Боже, нет, — глаза Найроби расширились, она попыталась вырвать руку, но он лишь сильнее сжал её. — Берлин, нет, я ничего ей не сказала! Отпусти!       — Тогда что там произошло? — он не ослаблял хватку, его пальцы впивались ей в запястье, перекрывая кровоток.       Найроби дёрнулась, затем провела свободной рукой по своему предплечью, пытаясь ослабить давление, её пальцы скользнули по его костяшкам, пытаясь отодвинуть их. От силы его хватки кожа онемела, побелев под его пальцами, проступали красные следы.       — Эй, успокойся! Ничего такого не было, — она вскинула голову в сторону выхода, её голос дрогнул, в нем слышалась и досада, и растерянность. — Мы просто стреляли по мишеням... а она... вдруг будто потерялась... я не знаю, что случилось... она просто потом ушла не в себе, и всё.       Найроби вскинула руку ко лбу, сжала виски пальцами и посмотрела в тёмный коридор, куда скрылась Прага. Берлин сначала смотрел на неё с вызовом, изучая каждую черту ее лица в поисках лжи, но потом взгляд его смягчился, уступив место тяжёлому раздумью. Медленно, будто против воли, разжал пальцы, отпуская её руку.       Он отвел взгляд в пол, прокручивая в голове всё, что замечал за ней в последнее время. Прикрыл глаза ладонью, сделал глубокий, усталый вдох, а потом медленно развернулся и, не сказав больше ни слова, пошёл в сторону их комнаты под тяжестью догадок.              Когда он зашел в комнату, Прага что-то целенаправленно, с лёгкой паникой, перерывала в комоде. Вещи летели на пол, а она, не обращая внимания, зарывалась глубже, словно искала спасение на самом дне.       Резко выдвигала один ящик, заглядывала вглубь, и, не найдя искомого, с глухим стуком задвигала его и тут же хваталась за следующий. Её взгляд бегал по внутренностям комода, не фокусируясь, а дыхание было частым и прерывистым.        Она засовывала руку в самый дальний угол, ощупывала его, затем, не удовлетворившись, принималась снова перебирать уже проверенные вещи, будто надеясь, что пропажа волшебным образом материализуется при повторном касании.       Берлин подошел тихо, но обеспокоенно.       — Тебе помочь найти что-то? — Он легко коснулся её предплечья.       Она обернулась к нему с тяжелым дыханием. Посмотрела на него глазами, полными боли и раскаяния, будто совершила непоправимое.       — Я... боже... Андрес... — она медленно подняла на него глаза, вскинув руку ко лбу, — прости...прости, прости... кулон... я положила его сюда, но теперь не могу найти...       Взгляд Берлина медленно опустился с её глаз на шею, где на цепочке переливались крылья ангела. Он замер в лёгком ступоре, тревога резкой иглой кольнула его под рёбра. Он снова поднял на неё глаза. Она всё так же смотрела на него в страхе и отчаянии.       — Я его найду... — она снова рванулась к комоду, — я могла положить его сюда...       Он снова положил руку ей на предплечье, мягко, но твёрдо заставив повернуться.       — Прага... — он взял в пальцы кулон, висящий у неё на шее, и провёл по нему большим пальцем. Цепочка натянулась, слегка впиваясь в кожу.       Она судорожно положила пальцы поверх его, ощущая холод металла. Выдохнула, но тревожность, будто тугая пружина, так и не разжалась. Но она заставила себя взять в руки, выпрямила спину и посмотрела на Берлина. Лицо её стало гладким, как маска. Потом она махнула рукой, будто ничего и не было.       — Наверное, забыла, что снова его надела, — она скривила губы в подобии улыбки, но уголки рта предательски дёрнулись.       Но настороженность в его глазах не прошла. Он чуть склонил голову, изучая её.       — Что с тобой происходит? — Он прищурился, наклоняясь ближе.       — Нет, всё хорошо, — она снова выдавила улыбку, — правда, всё нормально. Думала, что в комод положила, а потом найти не могла. Испугалась просто.       — Мария, — Берлин не отводил пристального взгляда, — ты его ни разу не снимала с тех пор, как я тебе его подарил. Какой комод?       Её глаза на мгновение метнулись в сторону, будто искали оправдание, которое не приходило. Она чувствовала, как под его взглядом трещит её наигранное спокойствие, но отступать было некуда. Лицо её снова стало гладким и спокойным.       — Вот этот, — она ткнула пальцем в поверхность комода, улыбка застыла на месте, неестественная и хрупкая.       Берлин медленно покачал головой, но не стал настаивать. Вместо слов он притянул её к себе, обнял и зарылся лицом в её волосы. Он выдохнул тихо, но в этом выдохе слышалась вся его тревога. Он прижимал её к себе крепче, будто пытался защитить от невидимой угрозы, которую чувствовал, но не понимал.       

***

      Комната была погружена в тишину глубокой ночи. Прага вырвалась из сна рывком. Сердце колотилось где-то в висках, выбивая сумасшедший ритм паники. Ещё секунду назад она слышала его хриплое дыхание в наушнике, одинокие выстрелы... а потом — оглушительную тишину.       Слепой, животный ужас заставил её метнуться на соседнюю подушку. Пространство, как ей показалось, было пустым. И тут её взгляд, привыкший к полумраку, выхватил очертания его фигуры. Он лежал на боку, лицом к ней. Его плечо было твёрдым и неподвижным островком в темноте. Она не дышала, вслушивалась, и сквозь гул в собственных ушах наконец различила ровный, глубокий звук его дыхания.       Облегчение, острое и болезненное, ударило в грудь, заставив её сглотнуть ком. Она медленно повернулась на бок. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, серебрил его профиль. Он спал с безмятежностью, которой у него не было днём.       Дрожь, уже не от страха, а от переизбытка чувств, не утихала. Она осторожно протянула руку и кончиками пальцев коснулась его щеки. Кожа была тёплой, почти горячей, и главное живой. Она провела линию вдоль скулы, и её палец замер у уголка его губ, чувствуя едва заметную напряжённость даже в полном покое.       Наклонилась, и губами, едва касаясь, притронулась к его виску. Он не шевельнулся, лишь глубже вздохнул, будто чувствуя её прикосновение даже в объятиях сна.       Но её собственная тревога, пропитанная кошмаром, не уходила, сжимаясь тяжёлым узлом под рёбрами. Сухость во рту стала невыносимой. Она бесшумно откинула одеяло и, бросив последний взгляд на его спящую фигуру, выскользнула из кровати, подхватив кофту.              Коридор был тёмным и пустынным. Она босиком, почти не дыша, прошла к кухне. Из-под двери струился приглушённый свет — кто-то забыл выключить подсветку. Она вошла, щурясь от слабого освещения, и направилась к холодильнику.       Мотор холодильника заглушил её шаги. Она открыла дверцу, и свет оттуда ослепил её на мгновение. Достала бутылку с водой. Она уже подносила её к губам, как со спины раздался резкий, сухой шорох, а затем короткий, звонкий звук стекла о дерево.       Прага вздрогнула, чуть не выронив бутылку, и медленно обернулась. В углу, за кухонным столом, в полумраке сидел Палермо. Почти пустая бутылка виски стояла перед ним, а его пальцы лениво вращали тяжёлый стакан, снова и снова ставя его на стол с тем самым звуком, что выдал его присутствие.       Уловив её движение, он медленно поднял на неё взгляд. Его глаза были мутными от выпитого, но в них горел острый, испытующий огонёк.       — Ночь творит чудеса, — его голос был низким и хриплым от алкоголя и долгого молчания. — Безупречная Прага бродит по коридорам, как призрак. Не спится?       — А я смотрю, тебе хорошо спивается, — она вскинула бровь, и сделала глоток воды.       — О, да... — он покрутил стакан в руке, а потом, цокнув им о бутылку, сделал ещё один глоток. — Алкоголизм ведь лечат психиатры? Или кто ты у нас там...       — Тебе это не поможет, — спокойно сказала она, чувствуя, как напряжение исходит от него волнами.       — Нет, нет, нет, — он помотал рукой со стаканом так резко, что жидкость пролилась на стол. Он с раздражением швырнул стакан, и тот с глухим стуком покатился по дереву. — Чёрт!       Он с брезгливой гримасой отдернул рукав, разглядывая тёмное мокрое пятно на ткани, будто это была не виски, а нечто отвратительное. Прага оперлась спиной о столешницу, продолжая держать бутылку воды у губ.       — Всё ты у нас знаешь... — он цокнул языком, наливая себе ещё виски. Руки дрожали, и он пролил часть мимо стакана. — А знаешь, что знаю я? О, да, Прага, я теперь тоже кое-что знаю.       Он сделал глоток, чуть сморщился, но стакан остался в его сжатых пальцах. Прага чуть выпрямила осанку, внимательно следя за каждым его движением.       — Опа, — он развел руками, стакан снова опасно наклонился. — Да, да...       — И что же ты знаешь? — она вскинула бровь, делая глоток. Её маска оставалась непробиваемой, но внутри всё сжалось в ледяной ком. Она будила его такими короткими фразами, пытаясь выпытать всё, чем он владел.       — Как гениально, Боже... Ты стоишь там, вся такая... — он скривился, подбирая слово.       — Ну? — Она подалась чуть вперёд, играя в его игру. — Какая же?       Он закинул голову, громко и неприятно рассмеявшись.       — Думаешь, что вся такая особенная... — на его лице появилась брезгливая гримаса, — но теперь я понял... точнее... храни Бог того, кто мне подсказал, сам того не ведая, — он поднял руки к верху, устремляя взгляд на потолок в показном благоговении, — и теперь я понял тебя.       — Неужели? — Она чуть повела головой. — Расскажешь?       — Не-а, — он покачал головой, делая ещё глоток, — нет, нет.       — Как знаешь, — она пожала плечами с показным безразличием и оттолкнулась от столешницы, делая шаг к выходу.       — Ну вот опять... — он с грохотом опустил ладонь на стол. Она замерла на месте, не оборачиваясь. — Ты всегда манипулируешь всеми... твоя эта... боже... как его...       Он вскинул руку ко лбу, припоминая слово. Прага остановилась, её спина напряглась. Она не повернулась, но её поза выражала выжидательное внимание.       — Ты его просто недостойна, — он сложил пальцы, большой и указательный палец почти соприкоснулись, оставляя миллиметровый зазор. — Ни капельки.       — Это ты так решил? — Она с высоты посмотрела на него через плечо, ледяным тоном, высоко подняв подбородок.       — Такие как ты не умеют любить, они лишь играют в игры. И ты не любишь его, — он с силой открутил крышку на новой бутылке и отбросил её в сторону. Крышка, звякнув, покатилась по каменному полу, описав дугу. Прага невольно проследила за ней взглядом.       — Я смотрю, ты у нас эксперт в любви, — она медленно повернулась к нему, и в её голосе зазвучали стальные нотки.       Он фыркнул, стиснув зубы.       — Тебе просто нравится... — он сделал паузу, подбирая самые ядовитые слова, — быть единственной и особенной. О-о-о, — он протянул с восхищением, — а Берлин умеет любить, красиво любить. Поверь, я знаю...       Она чуть сощурила глаза, скрестив руки на груди — жест, призванный скорее сдержать её собственную дрожь, чем продемонстрировать превосходство.       — А ты просто пользуешься этим... Так ведь ты заставила его любить себя? Манипулируя им… — он поднялся, чуть пошатнувшись, и упёрся ладонями в стол, нависая над ним. Она снова подняла подбородок, нервно сглотнув, чувствуя, как его слова, словно отравленные стрелы, находят свои цели.       — А теперь... ты думаешь, что тоже любишь его, но это не так... он для тебя просто подарок... подарок твоих манипуляций... — он вцепился пальцами в край стола, будто пытаясь его раздавить. — Но любовь...       Он оборвал фразу, резко развернулся, с силой отодвинул стул и тяжело рухнул на него, словно все силы разом покинули его тело.       — Любовь, Прага, — он с отвращением произнёс её имя, — это не то, что ты можешь контролировать. И не то... что ты можешь выиграть. Ты не хочешь быть с ним, ты хочешь его покорять... Как жаль, что он этого не видит.       Он горько усмехнулся, и его взгляд, мутный от алкоголя, стал пристальным и колким.       — Или... может, он всё-таки видит? Может, он просто отыгрывается? — Он наклонился вперед, и его голос стал грязным, интимным шёпотом. — Я слышал, как ты стонешь за стенкой. Слышал, как он трахает тебя. Стоны... этот долбаный комод об стену... Это и есть твоя великая любовь, а? Громкий, пошлый секс, чтобы все знали, что он ТВОЙ? В этом не было той великой возвышенной любви, о которой ты так пытаешься кричать всем. Это был спорт. Шумный, пошлый спорт. Так затыкают дыру в душе. Поздравляю, твои манипуляции сработали. Он использует тебя, как ты используешь его. И ты этому рада, потому что для тебя это — победа.       — Какое интересное умозаключение, — её голос оставался ледяным и ровным, идеальный щит против его пьяной агрессии. — Но, увы, неверное.       Он вытянул руку и покачал ладонью перед её лицом, будто разгоняя дым, не желая даже слышать её опровержений.       — О, Прага, — он запрокинул голову, глядя на неё свысока, хотя сидел ниже. — Себя-то не обманывай. Ты играешь в любовь, как в игру, потому что тебе это удобно. Ты лишь пользуешься им, чтобы заполнять им свои проблемы... Такие как ты не умеют... А, я уже говорил, да? Повторю: такие как ты не умеют любить!       Он с силой стукнул ладонью по столу. В ответ она сделала два резких шага вперёд, упёрлась руками в столешницу и наклонилась над ним, сократив дистанцию до минимума.       — А кто умеет любить, по-твоему? Ты? — её вопрос прозвучал как выстрел, полный вызова и презрения.       Его пьяный взгляд на мгновение прояснился от боли, тело вздрогнуло, будто она дотронулась до незажившей раны.       — Ты думаешь, ты такая сильная, — он наклонился чуть вперёд, и её лицо окутало горячее, спёртое дыхание с запахом виски. — Но я вижу, что ты боишься. Но ты боишься потерять не его... ты боишься остаться наедине со своей пустотой. Всё, что ты строишь, не основывается на любви... Не-а... Только на твоём... на твоём глубоком страхе.       — Приятно говорить о чужой пустоте, когда своя собственная уже давно заполнена этим? — её взгляд скользнул по бутылке, голос стал тише, но острее.       Он фыркнул, пытаясь сохранить маску презрения, но она уже треснула. Прага резко наклонилась над столом, приблизив лицо к его лицу. Он инстинктивно рванулся назад. Так резко, что передние ножки его стула на мгновение оторвались от пола. В его глазах мелькнул не расчет, а чистый, животный испуг.       Она замерла в этой позе, не давая ему опомниться, и заговорила тихим, ясным голосом, будто сообщая непреложную истину.       — Знаешь, в чём твоя главная ошибка?— Её голос не повысился, но каждое слово било с железной уверенностью. — Ты пытаешься найти во мне слабость, чтобы оправдать свою. Но слабый здесь только ты, Палермо. Жалкий и слабый. Потому что сильный человек смотрит своей боли в глаза.       Прага медленно выпрямилась, её взгляд скользнул по бутылке, затем вернулся к нему.       — А ты пытаешься заглушить одну зависимость другой. Зависимость от человека — на зависимость от этой дряни. И тебе остаётся лишь слушать за стенкой и лепить из этого свои убогие теории.       Она мягко, почти нежно, поставила свой стакан с водой перед ним, прямо рядом с его бутылкой.       — Продолжай. — Её голос был абсолютно ровным — Может, на дне найдёшь хоть каплю своего достоинства. И больше не будешь опускаться до унижений и обесценивая только потому, что выбрали не тебя.       Она замолчала, давая этим словам висеть в пьяном, тяжёлом воздухе между ними. Её взгляд, холодный и ясный, на мгновение встретился с его помутневшим. Затем она развернулась и вышла из кухни, не прикрыв за собой дверь. И в этой открытой двери был страшнейший удар по нему. Его боль, его яд, его существование — настолько незначительны для неё, что не заслуживают даже жеста, отсекающего её от него. Она ушла, не удостоив его даже звуком своего ухода, оставив его наедине с оглушительным гулом его собственного унижения.