Часть 7

      Комната была наполнена мягким дневным светом, когда Прага сидела на кровати, устроив Анхелу между колен, и заплетала ей тонкие волосы в мелкие косички. Девочка перебирала страницы большой книги с иллюстрациями, разложенной перед ней.       — Мама! — Анхела ударила ладонью по странице, и Прага тут же наклонилась, продолжая переплетать её волосы.       — Да, моё солнышко?       — Смотли, — она подняла книгу вверх. — Там папа! Это папа!       Мария с улыбкой взглянула на картинку, где изображен рыцарь, держащий меч в поднятой руке.       — Да, моя хорошая, — ответила она, продолжая работу. — Папа у нас настоящий герой.       Анхела притянула книгу и дотронулась губами до страницы, затем продолжила смотреть. Прага взяла расческу и начала расчесывать ей вторую сторону волос, осторожно отделяя пряди, чтобы собрать их в косички.       — Папа у нас настоящий рыцарь... — продолжила она, проводя расческой по волосам дочери, — Самый храбрый из всех, кого я знаю. Он не боится никого и ничего.       Её голос, сначала нежный, начал терять силу, становясь ровным и отстраненным, как заученная мантра. Она говорила больше для себя, чем для дочери.       — Он не испугался даже самого тёмного леса и самых страшных великанов... Всех... плохих людей.       Прага едва шевелила губами. Фразы становились короче, обрывистые, прорезаемые тяжёлым, почти неслышным вздохом. Она замедлила движения, как будто не могла отпустить те воспоминания, которые накрывали её с каждым словом.       — Он остался там... среди темного леса… совершенно один, — её голос почти утратил чёткость, поглощённый тем, что она переживала. — чтобы мы с тобой жили... чтобы спасти всех... спасти меня…       Её рука с расческой опустилась, а сама она погрузилась в эти воспоминания, как в туман. Звуки вокруг стали глухими, её взгляд застыл, а перед глазами размылись картинки прошлого.       Именно в этот момент дверь бесшумно приоткрылась. На пороге застыл Берлин. Его взгляд, скользнув по счастливой дочери с одной аккуратной косичкой, и перешел на Прагу с остекленевшим взглядом. Она смотрела в пустоту, с расчёской, безвольно опущенной в руке.       Анхела подняла голову и, увидев отца, тут же оторвалась от пола, побежав к нему.       — Папа!       Андрес автоматически подхватил её на руки, но его взгляд не отрывался от Марии. Он медленно подошёл и сел рядом с ней на край кровати, усадив дочь на колени. Осторожно, плечом, дотронулся до Праги.       Она вздрогнула и резко повернула голову в их сторону. Глаза широко раскрыты, в которых читался испуг, будто её вырвали из другого мира. Берлин смотрел на неё с прищуром. Он чувствовал, как в нём нарастает беспокойство.       — Мама тебя не доплела? — Берлин посмотрел на распущенную сторону волос у дочери, стараясь говорить как можно естественнее.       — Что-то... Что-то я задумалась, — её голос прозвучал слабо, она попыталась улыбнуться, но получилось натянуто и неуверенно.       Анхела, сидя на коленях у отца, забрала у мамы расчёску из рук и начала вертеть её в пальцах, рассматривая.       Берлин не спускал с Праги глаз. Он видел, как её пальцы слегка дрожали, и как она старалась этого не показывать. Он не стал спрашивать её прямо, не стал давить. Вместо этого его рука легла поверх её сжатых пальцев.       — Ничего страшного, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни капли осуждения. — Я сейчас заплету.       Он взял расчёску из рук дочери и начал медленно, нежно расчёсывать волосы Анхелы, его пальцы двигались уверенно и спокойно. Он делал это для дочери, но всё его внимание было приковано к Праге, к её дыханию, к тому, как она постепенно возвращается в "здесь и сейчас".       Когда Прага ушла гулять с Анхелой, Берлин остался в комнате один. Тишина, обычно бывшая ему фоном для гениальных планов, сегодня давила. В груди сжимался ком беспокойства, и он, движимый этим непривычным чувством, вышел в коридор. Его взгляд, скользнув по пустым стенам, сам собой остановился на двери Палермо. Сделал уверенный шаг в ту строну. Лёгким движением руки постучал, а затем приоткрыл дверь.       Палермо сидел в кресле, глядя в окно, но при виде Берлина его поза мгновенно выпрямилась, а на губах вспыхнула редкая, искренняя улыбка.       — Я могу войти? — голос Берлина был приглушенным, почти просительным, что было для него несвойственно.       — О чём речь, конечно, — Палермо вскочил, жестом указывая на кресло напротив. В его движении была та самая готовность, с которой он всегда встречал Берлина.       Андрес тяжело опустился в кресло, пытаясь прикрыть свою тревогу маской невозмутимости. Но Палермо, знавший каждую его черту, видел всё. Каменная стена дала трещину.       — Тебя что-то беспокоит. — утвердительно сказал он, не отводя взгляда от Берлина. — Ты знаешь, Андрес, я это чувствую.       Берлин оттянул паузу, собираясь с мыслями, затем оперся спиной о спинку кресла и сложил руки на животе в замок, будто пытаясь собрать в кулак собственную волю.       — Мне нужна твоя помощь, Мартин. — его голос был тихим, но твёрдым.       — Что случилось? — Палермо чуть сдвинулся вперёд, улавливая каждое слово.       Берлин прикрыл глаза, потом медленно открыл их и взглянул прямо на Палермо. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась явная тревога. Он выпрямил спину, положив руки на подлокотники кресла, его поза стала более напряжённой.       — Я сильно переживаю за Прагу.       Услышав её имя, Палермо внутренне сжался. Его горло перехватило, и он сглотнул, чувствуя, как по телу разливается ядовитая волна. Берлин заботился о ней, да. Но видеть, как она съедает его изнутри, было невыносимо.       — А что с ней? — он заставил свой голос оставаться ровным.       Берлин провёл рукой по лицу, как будто пытаясь справиться с каким-то напряжением, и на мгновение замер.       — Я не знаю, что именно, — произнёс он, немного потеряв уверенность в голосе. — Но я точно знаю, что что-то не так. Ты знаешь, как она важна для меня. А тебе я могу доверять.       Палермо почувствовал, как его сердце забилось чуть быстрее. Берлин снова открывал ему душу, и эта честь была одновременно и благословением, и пыткой, потому что его душу снова занимал не он.       — Ты хочешь, чтобы я ей помог? — голос Палермо дрогнул.       Берлин отвёл взгляд, потерявшись в собственных мыслях.       — Понимаешь, Мартин… Всё, чем я сейчас живу, всё, о чём я думаю, — это она. Она заполняет всю мою голову, и я не могу жить иначе, понимаешь? Я не могу видеть, как её что-то мучает, как она… теряется.       Каждое слово было для Палермо ударом ножа. Он видел, как его единственный ориентир, растворяется в другом человеке.       — Может, она не уверена в чём-то? — его голос прозвучал слабее, чем он хотел. — Может, этот план для неё не по силам? Она же мать, она переживает за ребёнка, это нормально, Андрес.       Берлин покачал головой, не согласившись.       — Она не отступит. Она не позволит себе быть слабой. — его голос зазвенел сталью. — Знаешь, Мартин, чем она меня восхищает? Силой духа. Такой силы я не видел ни в одной женщине. Да и иначе я бы не полюбил её так сильно.       Палермо отвёл взгляд, пытаясь скрыть собственные чувства, которые ему сложно было контролировать.       — И сейчас, — голос Берлина снова привлёк его внимание, — когда она теряет себя... А я вижу это. Я хочу ей показать, что я рядом. Всегда рядом.       Палермо сглотнул и перевёл взгляд, не в силах больше смотреть на Берлина, в его глаза, полные такой боли и любви.       — Ты и так с ней рядом, — сказал он, с какой-то личной горечью в голосе. — Ты всегда с ней.       Берлин отвёл взгляд, как будто сосредоточился на своих мыслях, и затем вновь посмотрел на Палермо, его лицо снова приняло ту величественную, но немного уязвимую твердость, которую так сложно было скрыть.       — Это не то, Мартин. Она та, кто любит меня… — он замолчал, подбирая слова, и его лицо смягчилось так, как Палермо видел лишь считанные разы в жизни. — Её любовь… Она не просто дарит мне себя, она отдает всё, что у неё есть, и в этом есть сила.       Берлин усмехнулся, но в его глазах не было насмешки, лишь глубокая, почти религиозная серьезность. Он встал и подошел к окну, отодвинув штору. Солнечный свет ворвался в комнату, и он уставился на двоих в монастырском дворе — на Прагу с Анхелой. Его взгляд наполнился такой гордостью и нежностью, что Палермо стало физически больно.       Правая рука Берлина, только что плавно отодвинувшая тяжелую ткань, вдруг задрожала, а потом резко дёрнулась. Непроизвольный спазм заставил пальцы сжаться в судороге. Берлин замер, отвел руку за спину, с силой сжав непослушную кисть левой рукой. Спина его напряглась, но лицо, обращенное к окну, оставалось невозмутимым.       — Каждая женщина предавала меня, ты ведь знаешь. Но она… она не предаст. Я чувствую это. Не потому, что я заслуживаю, а потому что её любовь не связана с условностями. Это не обычная привязанность, не поверхностная страсть. Это нечто большее.       — Андрес... — голос Палермо прозвучал хрипло, почти испуганно.       Берлин медленно, с преувеличенным спокойствием, повернулся к нему. Он все еще сжимал свою правую руку за спиной, но на лице его играла та самая снисходительная улыбка.       — Твоя рука... Это... Это возвращается? Как давно это снова началось?       — Мартин, тебе стоит расслабиться, — в его словах было какое-то облегчение, словно он сам пытался себя убедить в том, что всё под контролем.       — Что значит расслабиться?       — Тебе не нужно зацикливаться на каждой мелочи, — голос Берлина был мягким.       — Ты называешь это мелочью? — Палермо сжал кулаки. — У тебя возвращаются симптомы, а ты снова думаешь о женщинах?       — Это просто побочный эффект от лекарств. Дозировку меняют, организм перестраивается. И это не стоит даже капли внимания. А я думаю о том, что важно, — Берлин перевел взгляд на окно, где вдали была видна Прага. Его тон смягчился, стал почти задумчивым. — Одна дрогнувшая рука против вечности, которую я вижу в её глазах... Это пустяк, Мартин. Пустяк. Когда ты наконец поймешь, что некоторые вещи сильнее боли, сильнее болезни, сильнее страха?       Берлин резко сжал руку в кулак, судорога тут же прекратилась.       — Она... любит меня без условий, без оговорок. И я никогда не встречал такой любви. Она не просит меня быть кем-то другим. И не пытается заставить меня измениться. Она любит меня не за то, что я могу ей дать, а за то, кто я есть. И для неё это не зависит от силы, от власти или богатства. Это любовь. Чистая. Бескорыстная.       Палермо медленно подошел к нему. Его рука сама потянулась и легла Берлину на плечо, пальцы инстинктивно сжали мышечную ткань. Он чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части, но его голос был спокоен, когда он произнес, пряча всю свою боль в одном-единственном предложении:       — Может, ты сделаешь ей наконец предложение? Она этого, наверняка, ждёт.       Берлин повернулся. Он улыбнулся той снисходительной улыбкой, которая всегда отделяла его от всех остальных.       — Конечно, она станет моей женой, Мартин. — произнес он с непоколебимой уверенностью, как будто объявлял о свершившемся факте. — Но сейчас ей нужно другое. Ей нужна тишина. — Он сделал паузу, подходя ближе. — Ей нужен покой. Чтобы ни одна тень прошлого, ни одна мысль о завтрашнем дне не смела к ней прикоснуться.       Палермо смотрел на него. Он видел, как стратег в Берлине берет верх над влюбленным, и этот переход был гипнотизирующим.       — Я хочу подарить ей вечер. Дать ей атмосферу, где не существует ни Банка Испании, ни полиции, ни страха. Где есть только она, я и музыка. — Берлин положил руку на плечо Палермо. — И для этого мне нужен ты. Только ты. Потому что никто, кроме тебя, не понимает значения деталей. Никто не обладает твоим... вкусом.       Берлин мягко улыбнулся, и в его глазах вспыхнули искры того старого, общего для них безумия.       — Я хочу, чтобы ты создал сцену, Мартин. В старой оранжереи, в саду. Там прекрасная акустика. — Он выдержал паузу, глядя Палермо прямо в глаза. — Ты знаешь, как я это вижу. Ты всегда это чувствовал. Я хочу, чтобы всё было безупречно. Свет, музыка... еда. Ты сделаешь это для меня?       — Конечно, Андрес, — его голос сорвался. Он заставил себя выпрямиться и встретиться взглядом с Берлином. — Я сделаю.       — Я знал, что могу на тебя рассчитывать. Как всегда. — Андрес повернулся к выходу, уже мысленно находясь там, с ней.       И Берлин вышел, оставив Палермо в центре комнаты, с телом, онемевшим от боли, и с душой, разрывающейся на части. Он медленно подошел к столу, где стояла его недопитая бутылка. Он взял её, но не чтобы пить. Его пальцы сжали горлышко с такой силой, что стекло затрещало.       Он опустил бутылку. Его голос, когда он прошептал это в пустоту, был тихим и разбитым, но полным фанатичной верности:       — Конечно сделаю... — губы сжались. — Всегда только для тебя.              Вечером Прага вела за руку Анхелу в комнату после умывания, полностью готовая ко сну.       — Почему пахнет так? — Малышка держала в руке тюбик зубной пасты.       — Потому что туда добавили немного аромата, как в конфетках, — объясняла Прага нежным голосом, но её взгляд уже был прикован к дальнему концу коридора. — Чтобы чистка зубов была приятной и вкусной, как маленький праздник.       — А почему? — уточнила малышка.       Но Прага уже не слышала вопроса. В конце коридора, возле своей двери, стоял Палермо. Он не двигался, просто смотрел в их сторону. Его поза была неестественно расслабленной, а взгляд — тяжелым и пристальным. Прага инстинктивно выпрямила спину и сильнее сжала маленькую ладонь в своей.       — Потому что всё самое хорошее должно быть немного сладким, — почти машинально ответила она, продолжая идти, стараясь смотреть сквозь него.       Она максимально игнорировала его присутствие, направляясь к своей комнате, но когда они поравнялись, он отозвался её именем.       Она замерла, будто наткнувшись на невидимую стену. Анхела тут же повернула голову к Мартину и, улыбнувшись, протянула ему тюбик пасты, который сжимала в руке. Тот улыбнулся в ответ, на что Прага свела брови. Он бережно взял пасту из протянутой маленькой руки и медленно опустился на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой.       Прага смотрела на это свысока, её поза была напряженной, как у животного, почуявшего опасность. Сидя на корточках, Палермо поднял на неё взгляд. Его глаза были странно пустыми.       — Давай я с ней посижу, — сказал он ровным, почти бесстрастным тоном, от чего Мария насторожилась еще сильнее. Она чуть склонила голову, изучая его, как шахматную доску, пытаясь разгадать скрытый ход.       — С чего бы это? — её голос прозвучал резко. В нем не было любопытства, только холодное, отстраненное требование объяснений.       Но Палермо, не отвечая, легко подхватил Анхелу на руки. Он посмотрел на девочку, а потом перевел этот тяжелый взгляд обратно на Прагу. Та инстинктивно отклонила корпус, оставляя ноги неподвижными на месте.       — Накинь что-нибудь, — произнес Палермо, уже поворачиваясь и направляясь к её комнате, как будто решение было окончательным и не подлежало обсуждению. — Сейчас выйдем на улицу.       Прага осталась стоять на месте, словно вкопанная. От её обычно уверенной осанки не осталось и следа. Палермо, пройдя несколько шагов, обернулся.       — Ну, же, пошли, — он коротко кивнул головой в сторону выхода, и в его голосе впервые прозвучала не терпящая возражений нота.       Прага замерла в полной растерянности. Ее лицо, обычно такое выразительное и твердое, на мгновение стало почти пустым, отражая внутреннюю битву между материнским инстинктом, недоверием и острой необходимостью понять, что за игра началась.              Палермо вывел Прагу, как только она накинула на себя пальто и укутала в плед дочь. Он всё ещё держал Анхелу на руках, когда они вышли на прохладный вечерний воздух. Прага шла сзади, плотно завернувшись в пальто, и скрестив руки на груди.       Её пальцы бессознательно впивались в собственные локти, а дыхание было чуть учащенным, будто она готовилась к бою. Взгляд её не отрывался от спины Палермо и фигурки дочери.       Он довёл их до старой оранжереи в глубине монастырского сада. Прага так пристально следила за ним и ребёнком, что не сразу заметила фигуру, вышедшую из тени.       Андрес стоял там. Он был одет с той самой берлинской безупречностью: тёмный костюм идеального кроя, чёрная рубашка с расстёгнутым воротником, в руке он держал два бокала для вина.       Он выглядел так, будто собрался не в заброшенный монастырский сад, а на открытие собственной выставки в Лувре.       — О, как вы вовремя, — Берлин расправил руки, приветствуя их. Лёгкая, почти театральная улыбка тронула его губы. — Спасибо, друг мой.       Прага только в этот момент подняла глаза и увидела его. Её плечи непроизвольно ослабли, сбросив каменное напряжение. Тревога за дочь и за себя мгновенно отступила.        Берлин подошёл и положил руку на плечо Палермо в коротком, но значимом жесте благодарности. Потом бережно взял ручку дочери и поднёс её маленькие пальчики к своим губам.       — Я с ней посижу, как договаривались, — сказал Палермо, но его бровь чуть дрогнула, выдавая усилие, с которым он произносил эти слова. Он развернулся и пошёл обратно в сторону монастыря. Когда он проходил мимо Праги, их взгляды встретились — её полный неразгаданного вопроса, его — тяжёлый и непроницаемый. Она проводила его взглядом через плечо.       — Ей сейчас нужно спать, — бросила Прага всё ещё смотря через плечо, голос её звучал напряжённо. А когда выпрямила голову, Берлин уже стоял рядом с ней.       — Не беспокойся, он справится. Я ему доверяю ровно так же, как и себе, — Берлин коснулся её локтя, и она наконец повернула голову.       — Позволь тебя пригласить... — он развёл руку в сторону оранжереи. Элегантно подал ей руку, поймав её взгляд. Прага, на мгновение заколебавшись, положила свою ладонь поверх его и улыбнулась, позволяя вести себя.       Внутри оранжереи воздух был тёплым и влажным, наполненным густым ароматом ночных цветов и воска. Вся стеклянная конструкция была освещена сотнями горящих свечей, расставленных на полу, на выступах и на старых кованых подсвечниках. Их пламя отражалось в стёклах, создавая иллюзию звёздного неба, заключённого в хрустальный шар.       Прага улыбнулась, а внутри мгновенно разлилось тепло. Берлин продолжал вести её за руку, наблюдая, как она разглядывает всё вокруг. В её глазах отражались огни свечей, а лицо озаряла улыбка.       — Когда ты всё успел? — Прага посмотрела на него.       — Есть неравнодушные люди, готовые помочь, — улыбнулся Берлин. Прага тут же невольно повернула голову в ту сторону, где скрылся Палермо.       Берлин отодвинул стул, чтобы она присела, но Прага осталась на месте, поднимая глаза наверх.       — Тут так красиво... — у неё слегка заслезились глаза, и свет огней в глазах стал явнее, — Ты такой... а я...       Она расправила польто, под которым оказалась пижама из тёмно-синего шёлка с призрачным узором из серебряных нитей, струящаяся и невесомая, как ночное небо.       — Предупредил бы, я бы...       — Господи, Мария, — Андрес перебил её, подойдя ближе, и взял её ладони в свои, прижимая их к своей груди. — Ты в любом виде — совершенство, которое не требует подготовки. Эта одежда лишь подчёркивает твою суть — недосягаемую красоту.       Она слегка засмущалась, но эти слова заставили её непроизвольно улыбнуться. Андрес снова подошел к стулу и жестом пригласил её сесть. Прага наконец опустилась в кресло, и её шелковый рукав скользнул по деревянной спинке.       Берлин наклонил бутылку — ровно настолько, чтобы темно-рубиновый поток коснулся стенки бокала, не издав ни звука. Воздух наполнился бархатным ароматом вишни и старого дерева. Он наполнял бокалы медленно, почти ритуально, наслаждаясь каждым движением. Легко повернул бутылку в конце, чтобы не упало ни единой капли.       Затем вернулся к столу, мягко коснувшись её плеча, прежде чем занять свое место напротив. Он не сводил с неё глаз, наблюдая, как она, очарованная, изучает каждую деталь.       С этого начался их вечер. Они не говорили о Банке Испании, о планах, о страхах. Они говорили о ничего не значащих вещах, которые значили всё.       Андрес рассказывал ей о картине, которую мысленно пишет, вдохновленный игрой света на её шелковом рукаве. Она смеялась, описывая, как Анхела сегодня пыталась ”помочь” Боготе чистить овощи, устроив в кухне небольшой потоп.       Берлин кормил её кусочками спелого инжира с тарелки, и когда капля сладкого сока осталась у нее на губе, он нежно стер её подушечкой большого пальца, а затем, не отрывая взгляда, поднес палец к своим губам.       — Знаешь, в чём главный недостаток всего этого великолепия? — спросила она позже с улыбкой, отодвигая пустую тарелку с десертом.       — Умоляю, просвети меня, — он откинулся на спинке стула, с наслаждением наблюдая за ней.       — Тут невозможно танцевать, — она с наигранной грустью обвела рукой пространство вокруг стола, заставленное свечами. — А музыка просто создана для этого.       Берлин встал и, обойдя стол, склонился перед ней.       — Позвольте, — его голос был полон торжественной игривости, — вы недооцениваете меня. И пространство.       Он взял её за руку — не просто подал свою, а обвил её пальцы своими. Его ладонь была теплой и уверенной. Легким, почти невесомым движением он поднял её со стула, и она подчинилась этому жесту.       Его рука нашла талию через тонкий шелк пижамы, а её — мягко легла ему на плечо, ощущая под ладонью дорогую ткань пиджака и упругие мускулы. Пальцы правой — сплелись с его у него на груди. В пространстве между их телами бились два сердца, постепенно подстраивающиеся под один ритм.       Она опустила голову ему на плечо, и это было падением в бездну покоя. От него исходило глубинное тепло. Щекой она ощущала тонкую шерсть пиджака. Пахло дорогим табаком, терпким одеколоном и чем-то неуловимо своим, знакомым до боли. Она закрыла глаза, и мир окончательно растворился в звуках и ощущениях. Вечный гул тревоги, отзвуки выстрелов, шепот сомнений — все это смолкло, поглощенное ровным звуком его дыхания и далеким звучанием скрипки из патифона.       Он смотрел на неё, на её лицо, прижатое к его плечу, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Он видел, как мельчайшие мышцы вокруг её глаз и губ, всегда готовые к напряжению, наконец-то разгладились. Её плечи теперь были мягкими и податливыми под его ладонью.       Он вёл её в этом медленном, бессловесном танце, и главным для него был не ритм, а это хрупкое, драгоценное состояние безмятежности, которое наконец окутало её.       Прага подняла голову, и посмотрела на него. Мягко приподнялась, всего на сантиметр, но этого хватило, чтобы сократить и без того крошечную дистанцию между их лицами. Его голова склонилась, а её чуть приподнялась ему навстречу. Их губы встретились в той же неспешном ритме, что и их танец.       Он легким ласкающим движением провел губами по её губам, будто смахивая невидимую пыль с самой хрупкой и ценной вещи на свете. Ощутил под своими губами нежную, чуть прохладную поверхность ее губ.       Когда они отстранились, он не отпустил её далеко, а прикоснулся лбом к её лбу, закрыв глаза, деля с ней эту тишину, что была между ними.       Они продолжали медленно кружиться, погруженные в тишину, нарушаемую лишь треском свечей и их общим дыханием.       — Андрес... — её голос прозвучал тише шепота, почти растворяясь в музыке. — Этот вечер... он такой идеальный. И я так боюсь...       Он не дал ей договорить. Его пальцы, лежавшие на её талии, мягко сжались, не причиняя боли, а лишь привлекая внимание. Он покачал головой, касаясь своим лбом её.       — Тш-ш, — его собственный голос был теплым и бархатным, убаюкивающим. — Не нужно. Не сейчас.       И прежде чем она успела что-то возразить, его губы коснулись её губ. Но на этот раз чуть увереннее, но с той же бесконечной нежностью. Она вздохнула в его губы — глубокий, сдавшийся выдох, и её тело снова доверчиво обмякло в его объятиях. Она закрыла глаза, позволив ему своим прикосновением стереть невысказанную фразу.       И прежде чем она успела осознать, он уже разорвал поцелуй. Но он не отпустил её, а наоборот, крепко обвил её руками, прижав к себе так сильно, что, казалось, хотел стереть любое расстояние между ними. Её щека снова прижалась к его пиджаку, и она слышала, как его сердце бьется уже быстрее.       Он остановил танец. Наклонился к её уху, и его губы коснулись виска. Он прошептал прямо в её волосы, и слова эти были тихими, но ясными:       — Я всегда буду рядом. Никогда не оставлю тебя. Пока бьется мое сердце, твоё будет под защитой.              Они шли обратно не спеша, а в тишине коридора слышалось только их ровное дыхание. Он чуть сильнее сжал её плечо, и она в ответ прильнула к нему ещё плотнее, закрыв глаза.       Когда они вошли в комнату, Берлин уже стоял у комода. Он снял часы и положил их на дерево с тихим щелчком. Его пальцы медленно расстёгивали манжеты рубашки, а на лице не сходила теплая улыбка.       Прага прикрыла глаза ладонью. Её клонило в сон, всё тело было ватным и тёплым. Она провела другой рукой по тыльной стороне ладони. Кожа после ветра стала шершавой. Она потянулась к столу, к маленькому ящику. Отодвинула его и достала крем. Выдавила немного и начала медленно втирать его в руки.       Её взгляд, затуманенный усталостью, скользнул по столу и остановился на сложенном вчетверо листе бумаги, выглядывавшем из-под ящика. Кончики пальцев еще блестели от крема, когда она потянулась и взяла его. Едва она успела развернуть его, уловив знакомые очертания букв, как Берлин выдернул лист у нее из рук так резко, что бумага хрустнула.       — Что это? — спросила она, и голос её прозвучал резко. Сон как ветром сдуло. Он поднял лист высоко над головой, а она встала на цыпочки, пытаясь дотянуться.       — Пустяки. Не стоит твоего внимания.       — Там моё имя. И имя Анхелы. Твоим почерком. — она сделала шаг вперед.       — Тебе показалось, — он выдохнул. Его голос был тихим и ровным, и от этого спокойствия у нее по спине побежали мурашки. — Это чертежи. К ограблению. О котором мы договаривались сегодня не говорить. Помнишь?       Он сжал лист в кулаке, смяв его в комок с тихим шелестом. Затем его руки обхватили её плечи, крепко притягивая к себе. Ладонь легла на её спину, прижимая так, что она почувствовала тепло его тела через тонкую ткань. Он прижал подбородок к её виску, продолжая держать, и постепенно, с каждым вздохом, чувствовал, как ритм под его ладонью меняется: отчаянная дрожь уступала место спокойному, размеренному стуку, который теперь совпадал с ударами его собственного сердца.